Пытки в гулаге для женщин


Женщины гулага (впечатлительным не читать)

Неужели это правда?

“В 1937 году я жила в Новосибирске. Работала на заводе «Большевик» обойщицей. В начале того года у меня родилась дочь. Мы с мужем были счастливы и не могли нарадоваться на своего первенца. Но 28 июля к нам на квартиру пришли двое мужчин. В это время я собиралась кормить грудью свою крошку. Они сказали, что меня вызывают в органы минут на десять и велели поторопиться. Я передала дочку племяннице и пошла с ними, надеясь скоро вернуться…

В отделении милиции я просидела более часа. Я знала, что моя малышка голодная, кричит, и попросила милиционеров отпустить меня ненадолго, чтобы покормить ребёнка. Но меня не стали даже слушать. В милиции меня продержали допоздна, а ночью увезли в тюрьму. Вот так моя маленькая дочка осталась без материнского молока, а мне больше не удалось испытать чудесной материнской радости. Я не могла представить себе, за что такая жестокость ко мне и к моему ребёнку. Как можно так бесчеловечно разорвать единое целое - мать и дитя...”

Это строки из воспоминаний Веры Михайловны Лазуткиной. Женщины, которая провела за колючей проволокой восемь лет. Ни за что. Просто потому, что местной большевистской власти нужно было поставить галочку в выполнении плана по “выявлению врагов народа”.

Изучая материалы на тему “женщины ГУЛАГа”, я испытал настоящий шок. Передо мной предстало подлинное обличье большевизма, о котором, оказывается, я имел довольно поверхностное представление. Я увидел, насколько жёстко и бескомпромиссно ополчился сатана со звездой во лбу именно на ЖЕНЩИН (в основном - славянок). Почему, об этом будет сказано ниже.

ЗА ЧТО?

С первых же дней прихода к власти большевики решили сразу “убить двух зайцев”: вырвать из среды народа самых честных, совестливых и умных людей (поскольку “быдлу” намного легче внедрить в мозги любую, даже самую безумную идеологию), а заодно создать из них бесплатную рабочую силу. Использовали при этом малейший повод, раздутый затем до “контрреволюционной деятельности”.

Поначалу, ещё на заре советской власти, подобное в основном касалось мужского населения страны (поскольку мужчина более способен на организованное сопротивлению режиму). Но к середине 30-х годов большевистская власть всполошилась. Она поняла, что её врагом в большей мере, чем мужчина, является женщина! По той простой причине, что её мировосприятие, её характер, взращённый в большинстве своём православным укладом жизни, изменить намного труднее, чем у мужчин. Ибо женщина воспринимает окружающую действительность не столько разумом, сколько сердцем. И если мужчину с помощью такой “науки”, как марксизм-ленинизм, можно было убедить в оправданности насильственного отбора у крестьян хлеба, подавления инакомыслия и многочисленных расстрелов представителей “эксплуататорских” классов, то женщина, особенно христианка, склонная к милосердию и всепрощению, подобных доводов не принимала. И, видимо, не приняла бы никогда. Таким образом, советская власть стала сортировать своих противников не только по классовому, но и половому признаку. И в первую очередь под удар большевиков попали женщины - родные и близкие тех, кого однозначно нужно было уничтожить или изолировать от основной массы людей, превращаемых в “винтиков”. Именно для женщин и были в основном предусмотрены такие формулировки преступного статуса, как член семьи врага народа (ЧСВН), член семьи изменника родины (ЧСИР), социально-опасный элемент (СОЭ), социально-вредный элемент (СВЭ), связи, ведущие к подозрению в шпионаже (СВПШ), и т.д.

ДОПРОС

“В центре кабинета на стуле сидит худенькая и уже немолодая женщина. Только она пытается прикоснуться к спинке стула, тут же получает удар и громкий окрик. Однако нельзя наклониться не только назад, но и вперёд. Так она сидит несколько суток, день и ночь без сна. Следователи НКВД меняются, а она сидит, потеряв счёт времени. Заставляют подписать протокол, в котором заявлено, что она состоит в правотроцкистской, японско-германской диверсионной контрреволюционной организации. Надя (так зовут женщину) не подписывает. Молодые следователи, развлекаясь, делают из бумаги рупоры и с двух сторон кричат ей, прижав рупоры к её ушам: “Давай показания, давай показания!” и мат, мат, мат. Они повредили Надежде барабанную перепонку, она оглохла на одно ухо. Протокол остаётся неподписанным. Чем ещё подействовать на женщину? Ах да, она же мать. “Не дашь показания, арестуем детей”. Эта угроза сломила её, протокол подписан. Истязателям этого мало. “Называй, кого успела завербовать в контрреволюционную организацию”. Но предать друзей!.. Нет, она не могла… Больше от неё не получили никаких показаний…” (К.М.Шалыгин: Верность столбовским традициям.)

ВЕЩЬ

Когда каторжанок привозят в лагерь, их отправляют в баню, где раздетых женщин разглядывают как товар. Будет ли вода в бане или нет, но осмотр “на вшивость” обязателен. Затем мужчины – работники лагеря - становятся по сторонам узкого коридора, а новоприбывших женщин пускают по этому коридору голыми. Да не сразу всех, а по одной. Потом между мужчинами решается, кто кого берёт…” (из воспоминаний узниц ГУЛАГа).

И - огромная вывеска на въезде в лагерь: “Кто не был - тот будет! Кто был – не забудет!”

СКОТ

Принуждение женщин-заключённых к сожительству было в ГУЛАГе делом обычным.

“Старосте Кемского лагеря Чистякову женщины не только готовили обед и чистили ботинки, но даже мыли его. Для этого обычно отбирали наиболее молодых и привлекательных женщин… Вообще, все они на Соловках были поделены на три категории: “рублёвая”, “полурублёвая” и “пятнадцатикопеечная” (“пятиалтынная”). Если кто-либо из лагерной администрации просил молодую симпатичную каторжанку из вновь прибывших, он говорил охраннику: “Приведи мне “рублёвую”…

Каждый чекист на Соловках имел одновременно от трёх до пяти наложниц. Торопов, которого в 1924 году назначили помощником Кемского коменданта по хозяйственной части, учредил в лагере настоящий гарем, постоянно пополняемый по его вкусу и распоряжению. Из числа узниц ежедневно отбирали по 25 женщин для обслуживания красноармейцев 95-й дивизии, охранявшей Соловки. Говорили, что солдаты были настолько ленивы, что арестанткам приходилось даже застилать их постели...

Женщина, отказавшаяся быть наложницей, автоматически лишалась “улучшенного” пайка. И очень скоро умирала от дистрофии или туберкулёза. На Соловецком острове такие случаи были особенно часты. Хлеба на всю зиму не хватало. Пока не начиналась навигация и не были привезены новые запасы продовольствия, и без того скудные пайки урезались почти вдвое…” (Ширяев Борис. Неугасимая лампада.)

Когда насилие наталкивалось на сопротивление, облечённые властью мстили своим жертвам не только голодом.

“Однажды на Соловки была прислана очень привлекательная девушка - полька лет семнадцати. Которая имела несчастье привлечь внимание Торопова. Но у неё хватило мужества отказаться от его домогательства. В отместку Торопов приказал привести её в комендатуру и, выдвинув ложную версию в “укрывательстве контрреволюционных документов”, раздел донага и в присутствии всей лагерной охраны тщательно ощупал тело в тех местах, где, как он говорил, лучше всего можно было спрятать документы…

В один из февральских дней в женский барак вошли несколько пьяных охранников во главе с чекистом Поповым. Он бесцеремонно скинул одеяло с заключённой, некогда принадлежавшей к высшим кругам общества, выволок её из постели, и женщину изнасиловали по очереди каждый из вошедших…” (Мальсагов Созерко. Адские острова: Сов. тюрьма на дальнем Севере.)

“МАМКИ”

Так на лагерном жаргоне именовали женщин, родивших в заключении ребёнка. Судьба их была незавидной. Вот воспоминания одного из бывших узников:

“В 1929 году на Соловецком острове работал я на сельхозлагпункте. И вот однажды гнали мимо нас “мамок”. В пути одна из них занемогла; а так как время было к вечеру, конвой решил заночевать на нашем лагпункте. Поместили этих “мамок” в бане. Постели никакой не дали. На этих женщин и их детей страшно было смотреть: худые, в изодранной грязной одежде, по всему видать, голодные. Я и говорю одному уголовнику, который работал там скотником:

- Слушай, Гриша, ты же работаешь рядом с доярками. Поди, разживись у них молоком, а я попрошу у ребят, что у кого есть из продуктов.

Пока я обходил барак, Григорий принёс молока. Женщины стали поить им своих малышей... После они нас сердечно благодарили за молоко и хлеб. Конвоиру мы отдали две пачки махорки за то, что позволил нам сделать доброе дело... Потом мы узнали, что все эти женщины и их дети, которых увезли на остров Анзер, погибли там от голода…” (Зинковщук Андрей. Узники Соловецких лагерей. Челябинск. Газета. 1993,. 47.)

ЛАГЕРНЫЙ БЫТ И КАТОРЖНЫЙ ТРУД

“Из клуба нас этапом погнали в лагерь Орлово-Розово. Расселили по землянкам, выкопанным на скорую руку. Вместо постели выдали по охапке соломы. На ней мы и спали… А когда нас переместили в барак, лагерные “придурки” (обслуга, мастера и бригадиры, - В.К.), а с ними и уголовники стали устраивать на нас налёты. Избивали, насиловали, отнимали последнее, что оставалось…” (из воспоминаний В.М.Лазуткиной).

Большинство узниц ГУЛАГа умирало от непосильного труда, болезней и голода. А голод был страшный.

“...заключённым - гнилая треска, солёная или сушёная; худая баланда с перловой или пшённой крупой без картошки... И вот - цинга, и даже “канцелярские роты” в нарывах, а уж общие... С дальних командировок возвращаются “этапы на карачках” - так и ползут от пристани на четырёх ногах…”(Нина Стружинская. За землю и волю. Белорусская газета, Минск, 28.06.1999)
О лагерной работе.

“С наступлением весны нас стали выводить из зоны под конвоем на полевые работы. Копали лопатами, боронили, сеяли, сажали картофель. Все работы выполнялись вручную. Так что руки наши женские всё время были в кровавых мозолях. Отставать в работе было опасно. Грозный окрик конвоя, пинки “придурков” заставляли работать из последних сил…” (из воспоминаний Лазуткиной В.М.).

В “Архипелаге ГУЛАГ” Солженицына есть слова одной из якутских заключённых: “на работе порой нельзя было отличить женщин от мужчин. Они бесполы, они - роботы, закутанные почти до глаз какими-то отрепьями, в ватных брюках, тряпичных чунях, в нахлобученных на глаза малахаях, с лицами - в чёрных подпалинах мороза...”

И далее: “от Кеми на запад по болотам заключённые стали прокладывать грунтовый Кемь-Ухтинский тракт, считавшийся когда-то почти неосуществимым. Летом тонули, зимой коченели. Этого тракта соловчане боялись панически, и долго за малейшую провинность над каждым из нас рокотала угроза: "Что? На Ухту захотела?..

Долгота рабочего дня определялась планом (“уроком”). Кончался день рабочий тогда, когда выполнен план; а если не выполнен, то и не было возврата под крышу…”

ВЫСОТА ДУХА

Среди политзаключённых были люди, глядя на которых, узники вспоминали, что такое человек и к чему он призван в этом мире. Вот отрывок из рассказа бывшего осуждённого об одной “неизвестной баронессе”:

“Тотчас по прибытии баронесса была назначена на “кирпичики”. Можно себе представить, сколь трудно было ей на седьмом десятке таскать двухпудовый груз...

Прошлое, элегантное и утончённое, проступало в каждом движении старой фрейлины, в каждом звуке её голоса. Она не могла скрыть его, если бы и хотела... Она оставалась аристократкой в лучшем, истинном значении этого слова; и в Соловецком женбараке, порой среди матерной ругани и в хаосе потасовок она была тою же, какой видели её во дворце. Она не отгораживалась от остальных, не проявляла и тени того высокомерия, которым неизменно грешит ложный аристократизм. Став каторжницей, она признала себя ею и приняла свою участь как крест, который надо нести без ропота и слёз...

…Не показывая своей несомненной усталости, она дорабатывала до конца дня; а вечером, как всегда, долго молилась, стоя на коленях перед маленьким образком...

Вскоре её назначили на более лёгкую работу – мыть полы в бараке...

…Когда вспыхнула страшная эпидемия сыпняка, срочно понадобились сёстры милосердия или могущие заменить их. Начальник санчасти УСЛОН М.В.Фельдман не хотела назначений на эту “смертническую” работу. Она пришла в женбарак и, собрав его обитательниц, стала уговаривать их идти добровольно, обещая жалованье и хороший паёк.

- Неужели никто не хочет помочь больным и умирающим?

- Я хочу, - послышалось от печки.

- А ты грамотная?

- Да.

- А с термометром умеешь обращаться?

- Умею. Я работала три года хирургической сестрой в Царскосельском лазарете...

М.В.Фельдман рассказывала потом, что баронесса была назначена старшей сестрой, но несла работу наравне с другими. Рук не хватало. Работа была очень тяжела, так как больные лежали вповалку на полу и подстилка под ними сменялась сёстрами, которые выгребали руками пропитанные нечистотами стружки. Страшное место был этот барак.

Баронесса работала днём и ночью. Трудилась так же мерно и спокойно, как носила кирпичи и убиралась в бараке. С такою же методичностью и аккуратностью, как, вероятно, она несла свои дежурства при императрицах. Это её последнее служение было не самоотверженным порывом, но следствием глубокой внутренней культуры…

Однажды на руках и на шее баронессы зарделась зловещая сыпь. М.В.Фельдман заметила её.

- Идите и ложитесь в особой палате... Разве вы не видите сами?

- К чему? - последовал ответ. - Вы же знаете, что в мои годы от тифа не выздоравливают. Господь призывает меня к Себе, но два-три дня я ещё смогу Ему послужить...

Они стояли друг против друга. Аристократка и коммунистка. Девственница и страстная, нераскаянная Магдалина.

Верующая в Него и атеистка. Женщины двух миров. Экспансивная, порывистая М.В.Фельдман обняла и поцеловала старуху. Когда она рассказывала мне об этом, её глаза были полны слёз” (Ширяев Борис. Неугасимая лампада.).

ЛАГЕРНАЯ ЛЮБОВЬ

И всё же женщина даже в лагере оставалась женщиной – существом, созданном для любви. Любви-жалости и любви-заботе. У А.И.Солженицына в “Архипелаге ГУЛАГ” есть немного сбивчивые слова одной заключённой о своём любимом:

“Мне не спать с ним надо, а в звериной нашей жизни, когда в бараке целый день за пайки и за тряпки ругаемся, про себя думаешь: сегодня ему рубашку починю, да картошку сварю…”

“Эти женщины, - пишет далее Солженицын, - не искали страсти, а хотели утолить свою потребность в заботе. Общая миска, из которой они питались, была их “священным обручальным кольцом”. Эта лагерная любовь была бесплотной, духовной, Благословением Божьим, она резко выделялась в грязно-мрачном лагерном существовании… Смирение, терпение, всепонимающая мягкость - основные черты женской славянской модели поведения…”

МЕДИЦИНА

О медицинской “заботе” о здоровье узниц свидетельствуют, например, такие слова:

“Врач заявил в бараке, куда его вызвали к заключённой, которая второй день лежала в бреду: “Помните, я прихожу только к мёртвым и параличным. Зря меня не вызывать”. Но, может быть, и в самом деле было бы большой нелепостью что-то у нас залечивать и вообще поддерживать нашу обречённую жизнь”. (Чернавина Татьяна. Побег из ГУЛАГа. Москва. Классика плюс, 191 с. 1996)

НАКАЗАНИЯ

Для того чтобы сломить волю заключённой, превратив её в послушную “скотину”, или выбить из неё необходимые для продления срока заключения “признания”, придумывались различного рода пытки, а также карательные акции для устрашения остальных. Вот лишь некоторые из них:

1) Бессмысленный труд

Это когда за невыполнение плана (а выполнить его истощённым и больным женщинам было неимоверно трудно) заключённую заставляли, скажем, переливать воду из проруби в прорубь или перетаскивать тяжёлые брёвна с одного места на другое и назад. К физическим страданиям здесь добавлялись моральные…

2) Карцер

“Аню осудили за шпионаж... Возмущению её не было предела. По-своему она боролась: демонстративно не вставала, когда входило начальство, говорила громко, без разрешения открывала форточку. Естественно, попала в карцер. А условия в карцере были такие: помещение без окон; питание - 400 г хлеба в день и две кружки горячей воды; топчан вносят на 6 часов, остальное время надо стоять или ходить по двухметровому холодному помещению или сидеть на залитом водой полу. Карцер давали на срок от 4 до 20 дней. Должно быть, сильно она обозлила начальника, что он дал этой бедной девочке все 20 дней. Впервые в моей лагерной жизни я столкнулась с таким сроком. Обычно и после пяти дней выходили больными.

После этого Аня прожила у нас месяц. Ей делалось всё хуже, и однажды ночью у неё началось горловое кровотечение. Аню забрали в больницу. Умерла она через два дня. Ей был всего 21 год…” (из воспоминаний узницы ГУЛАГа Адамовой-Слиозберг О.Л.).

А это свидетельство другой узницы, приведённое А.И.Солженицыным в “Архипелаге ГУЛАГ”:

“Секирка. Это значит - Секирная гора. В двухэтажном соборе там устроены карцеры. Содержат в карцере так: от стены до стены укреплены жерди толщиною в руку. Наказанным велят весь день на этих жердях сидеть. Высота жерди такова, что ногами до земли не достанешь. Не так легко сохранить равновесие, весь день только и силится каторжанин или каторжанка - как бы удержаться. Если же свалится - надзиратели подскакивают и бьют бедолагу. Это в лучшем случае. А то выводят наружу к лестнице в 365 крутых ступеней (от собора к озеру, монахи соорудили), привязывают к спине для тяжести бревно - и сталкивают вниз. А ступеньки настолько круты, что бревно с человеком на них не задерживается, катится до самого низа. В итоге от людей остаются кровавые лохмотья...”

Рассказывали, что когда известная правозащитница Валерия Новодворская прочитала эти материалы, то сказала: “У гитлеровцев нет оснований гордиться своими Освенцимом и Бухенвальдом...” (Валерия Новодворская. Бери с коммунистов пример. Комок, Красноярск, N21, 29.03.1996)”

3) Замораживание людей

"На командировке "Красная горка", в Соловках, был начальник по фамилии Финкельштейн. Однажды он поставил на ночь на лёд Белого моря при 30 градусах мороза тридцать четыре узника (среди которых были и женщины) за невыполнение плана. Всем им впоследствии пришлось ампутировать отмороженные ноги. Большинство из них погибло в лазарете. Через несколько месяцев мне пришлось участвовать в медицинской комиссии, свидетельствовавшей этого чекиста. Он оказался тяжёлым психоневротиком-истериком." (Профессор И.С. (под этим псевдонимом, по-видимому, писал профессор Иван Лукьянович Солоневич, совершивший побег в Финляндию из Медвежьегорска, куда он был переведён из Свирского концентрационного лагеря). Большевизм в свете психопатологии. Журнал "Возрождение". №9. Париж. Париж. 1949)

4) Поедание крысами

В одном из подвалов жили огромные крысы. Узника или узницу сажали в клетку и прикручивали прутьями так, что бедняга не мог пошевельнуться. Проёмы между прутьями были широкими. Крысы свободно проникали в клетку и грызли человека. А порой и заживо его съедали…

5) А это на долгие годы останется чёрным пятном в истории нашей страны. Чекисты нашли способ “сломить” именно женщину, которая более стойко, чем мужчина, переносила тяжёлый быт и физические издевательства над собой. Была придумана так называемая “пытка детьми”.

События, рассказанные упомянутым выше профессором И.С., происходили в городе Лодейное Поле, где находилось главное управление Свирских лагерей. Я понимаю, насколько тяжело будет читать последующие строки нам, людям XXI века, гражданам другой России, но всё же считаю своим долгом донести их до читателей – именно для того, чтобы подобный кошмар больше никогда не повторился. Итак:

“Во время пребывания моего в качестве врача-психиатра в Соловецком и Свирском концлагерях мне пришлось участвовать в медицинских комиссиях, периодически обследовавших всех сотрудников ГПУ, работавших там... Мною была освидетельствована одна из надзирательниц. Перед этим она была мне так представлена следователем: "Хорошая работница, и вдруг спятила, вылив себе на голову крутой кипяток”.

Приведённая ко мне женщина лет пятидесяти поразила меня своим взглядом: её глаза были полны ужаса, а лицо было каменным. Когда мы остались вдвоём, она вдруг заговорила - медленно, монотонно, каким-то подземным голосом: “Я не сумасшедшая. Я была партийная. А теперь не хочу быть в партии!”. И она рассказала, как однажды стала свидетелем следующего: один из чекистов ломал пальцы мальчику лет десяти, обещая прекратить эту пытку, если мать ребёнка, находившаяся тут же с младенцем на руках, сломает только один мизинчик своему крошке… Её десятилетний сын кричал так, что у охранников, державших женщину, “звенело в ушах”… И когда послышался очередной хруст (был сломан уже третий палец), она не выдержала и сломала пальчик своему младенцу… Говорили, что после, в бараке, она сошла с ума…

Не помню, - пишет далее профессор, - как я ушёл с этой экспертизы... Сам чуть не свихнулся…” (Профессор И.С. Большевизм в свете психопатологии. Журнал "Возрождение". №9. Париж. 1949).

РАССТРЕЛЫ

Осуждённым на лагерные работы за серьёзную провинность или выпады против Советской власти мог быть вынесен новый приговор (без суда и следствия). В том числе и “высшая мера социальной защиты”.

“Убивают в одиночку каждый день. Это делают в подвале под колокольней. Из револьвера… Вы спускаетесь по ступеням в темноту и... А расстрелы партиями проводят по ночам на Онуфриевом кладбище. Дорога туда идёт мимо нашего барака, это бывший странноприимный дом. Мы назвали эту дорогу улицей Растрелли... Расскажите об этом там, это очень важно. Важно, чтобы там - там! - знало об этом как можно больше людей, иначе они не остановятся. И ещё…
Приоткрылась, тяжко скрипнув, дверь… Но никто не появился, донёсся только голос Дегтярёва (руководителя расстрелов в женских бараках, – В.К.):

- Вадбольская, ко мне!

Женщина вздрогнула, точно ей уже выстрелили в затылок. Потом медленно поклонилась, шепнула "Прощайте" и тут же вышла..." (Борис Васильев. Вам привет от бабы Леры. В Сб.: А зори здесь тихие... Москва. Изд-во "Эксмо", 2004).

А это уже откровения противоположной стороны - одного из чекистов ГУЛАГа, работавшего в женских лагерях:

“У той, которую ведёшь расстреливать, руки обязательно должны быть связаны сзади проволокой. Велишь ей следовать вперёд, а сам с наганом в руке за ней. Когда нужно, командуешь "вправо", "влево", пока не подведёшь к месту, где заготовлены опилки или песок. Там ей дуло к затылку и трррах! И одновременно даёшь крепкий пинок в задницу. Это чтобы кровь не обрызгала гимнастёрку и чтобы жене не приходилось опять и опять её стирать”.

Опыт “хозяйственного использования” на “зоне”,
который впоследствии взяли на вооружение немецкие фашисты

“Обмундирование с расстрелянных в довольно большом количестве привозилось в Соловки раньше из Архангельска, а затем из Москвы; обычно оно было сильно изношено и залито кровью, так как всё лучшее чекисты снимали с тела своей жертвы сразу же после расстрела, а худшее и запачканное кровью посылали в концентрационные лагеря. Но даже обмундирование со следами крови получить было очень трудно, ибо спрос на него постоянно возрастал - с увеличением числа заключённых и с изнашиванием их одежды и обуви в лагере становилось всё больше и больше раздетых и босых людей...

Опыт Соловков – “рациональное использование” материальных ценностей, был успешно повторен эсэсовцами в концлагере Освенцим через двадцать лет. Его авторы, а точнее сказать “плагиаторы”, повешены по решению международного трибунала в Нюрнберге как военные преступники. А вот соловецкие “первопроходцы” похоронены с почестями на Красной площади в Москве - в мавзолее или у Кремлёвской стены”. (А.Клингер. Соловецкая каторга.).

ВОССТАНИЯ В ГУЛАГЕ

И всё же, несмотря на жёсткое подавление любого недовольства осуждённых, случались отдельные акты организованного сопротивления режиму.

Так, в мае 1954 года в Кенгирском лагерном отделении заключённые подняли восстание, в котором участвовало около двенадцати тысяч человек. Мужчины и женщины, уголовники и политические стояли здесь плечом к плечу.

Беспорядки начались в одном лагпункте, а затем перекинулись в три других, в том числе женские. Охрана растерялась, сразу не применила оружие, заключённые воспользовались нерешительностью, проломили заборы и соединились в одну массу...

Восставшие образовали Комиссию для переговоров с начальством и самоуправление в составе двенадцати человек во главе с бывшим подполковником Советской Армии Кузнецовым. От блатных в неё вошел “вор в законе” Виктор Рябов. Были в Комиссии три женщины от женбараков. Наиболее авторитетная из них - Супрун Лидия Кондратьевна (1904-1954), украинка, учительница, приговорённая в 1945 году к 15 годам каторжных работ. В Комиссии существовали отделы агитации и пропаганды, быта и хозяйства, питания, внутренней безопасности, военный и технический. Для агитации использовались воздушные шары и воздушные змеи, которые смастерили чеченцы. На шарах крупными буквами написали: “Спасите женщин и стариков от избиения! Мы требуем приезда члена Президиума ЦК!” Змеев же снаряжали листовками с такими, в частности, лозунгами: “Долой убийц-бериевцев! Жёны офицеров Степлага, вам не стыдно быть жёнами убийц?”

Были выдвинуты требования: установить 8-часовой рабочий день, пересмотреть судебные решения в отношении заключённых, прекратить их побои и унижения, а также разрешить переписку и свидания с родными и близкими.

Комиссия смогла поддерживать в лагере порядок. За сорок дней восстания не было свершено ни одного преступления. Захваченное продовольствие в целях экономии распределяли по прежним нормам, но пайки выросли: под влиянием общего воодушевления на кухне перестали воровать, прекратили выдавать лишние порции “придуркам”, а блатные больше не отнимали еду у политических. Лагерная охрана и администрация ранее питались с того же склада, и все дни осады зэки по договоренности с лагерным персоналом отпускали ему продовольствие, причём по нормам для вольных.

22 июня местное радио сообщило, что требования восставших приняты и в Кенгир едет член Президиума ЦК. Это, по замыслу чекистов, должно было усыпить бдительность заключённых. А на рассвете 25 июня через заранее сделанные проёмы во внешнем ограждении на лагерь двинулись танки Т-34 и переброшенный из-под Куйбышева полк особого назначения МВД.

Вот как описаны дальнейшие события этого восстания у А.И.Солженицына:

“Танки давили всех попадавшихся по дороге... Они наезжали на крылечки бараков, давили там... притирались к стенам бараков и давили тех, кто виснул там, спасаясь от гусениц... Танки вминались под дощатые стены бараков и даже били внутрь бараков... Раненых добивали штык-ножами. Женщины прикрывали собой мужчин - кололи и женщин! Опер Беляев в это утро своей рукой застрелил десятка два человек. После боя видели, как он вкладывал убитым в руки ножи, а фотограф делал снимки уничтоженных “вооружённых бандитов”. Раненая в лёгкое, скончалась член Комиссии Супрун, уже бабушка. Некоторые прятались в уборные, их решетили очередями и там…”

С восходом солнца восстание было разгромлено. Догорали бараки, баррикады и траншеи. Вокруг валялись десятки убитых, раздавленных, обожжённых заключённых...

ЭПИЛОГ

Постановлением Верховного Совета РСФСР 30 октября объявлен Днём памяти жертв политических репрессий.
Подсчитать точное число всех пострадавших от тоталитарного режима невозможно. По словам председателя комиссии по реабилитации Александра Яковлева, безвинно репрессированных - миллионы, и значительное число их нигде не было учтено.

С территории Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН) был привезён камень (из тех, что долбили каторжане, в том числе и женщины) и установлен на Лубянской площади. Возле которого ежегодно 30 октября проходит траурный митинг, по окончании которого его участники возлагают к этому камню венки, здесь зажигаются свечи, кто-то приносит фотографии погибших в лагерях родных и близких. Вечная им память…

eva.ru

Women's prison through the eyes of Gulag prisoners.


 In the thirties, someone from the Bolshevik government decided that the most dangerous enemy of “any regime” can be – a Woman!

   Someone’s “sick brain” felt that because of the sincerity, cordiality, worldview, Orthodoxy – it is impossible to change the character of women in the right direction, but it can be done through a women’s prison. Of course, if the vast majority of men could be convinced of the correctness: “taking away from the peasants a single cow or the last bag of wheat and shooting “exploiters”, the “merciful Keeper of the hearth” did not accept such arguments!

   Thus, the Soviet government began to classify “their enemies” not only by class, but also by gender.

   For the prisoners and the prisoners were given a separate criminal classification:

VSWR – family member of the enemy of the people
CSIR – family member of a traitor of the Motherland
SOE – socially dangerous element
Sve – socially harmful element
SITS – ties, leading to suspicion of espionage
etc.

   The most “dangerous with the rod” prisoners in prisons and Gulag camps – raped, tortured, humiliated, brought to suicide, and the most persistent after all – shot!

   To break the will of the prisoners, to turn into a weak-willed creature, invented various kinds of torture and punitive actions to intimidate others.

   This was told to the whole world by the Gulag prisoners themselves, as well as those who witnessed this nightmare.

Torture children – what could be worse than this mother?
   Watching such bullying, the wardens themselves went crazy.

   From the memoirs of a psychiatrist Professor from 1949. The original text with a stored spelling:

“……The second test subject — the warden of the women’s prison — was presented to me by the investigator: “a good worker, and suddenly went crazy and poured a steep boiling water on her head.”

Brought to me a full simple woman of 50 years struck me with his eyes: her eyes were full of horror, and his face was stone.

When we were alone, she suddenly said, slowly, monotonously, as if absent soul: “I’m not crazy. I was a party member, and now I don’t want to be in the party anymore!” And she talked about what she’s been through lately. As a female warden, she overheard a conversation between two investigators, one of whom boasted that he could make any prisoner say and do whatever he wanted. As proof of his “omnipotence” he told how he won the “bet” – forcing one mother to break the finger of his own one-year-old child.

The secret was that he broke the fingers of another, her 10-year-old child, promising to stop this torture if the mother breaks only one little finger to a one-year-old baby. Mother was tied to a hook on the wall. When her 1-year-old son shouted — “Oh, mom, I can’t” — she broke down and broke. And then she went crazy. And she killed her little baby. Grabbed by the legs and the stone wall head enough…

“So I heard that”, — finished his story the Warder, — “so I imagine boiling water was poured on my head… I’m a mother too. I have kids. And also 10 years and 1 year old”…

I don’t remember leaving this exam… I myself was in a “reactive state.”.. After all, a psychiatrist nerves of steel!…..»

(Prof. I. S. Vozrozhdenie, Paris, notebook sixth, November-December 1949, pp. 142-149.) 

Rape by prison guards.
   Forcing female prisoners to cohabitate was common in the Gulag.

   “To the head of the Kemsky camp to Chistyakov women not only prepared a dinner and cleaned boots, but even washed it. It usually selected the most young and attractive women… Actually, they are all on the Solovki was divided into three categories: “ruble”, “prorubila” and “pyatnadcatiletnij” (“patienterna”). If anyone from the camp administration asked for a young pretty convict from the newcomers, he said to the guard: “Bring me “ruble”…

   Every security officer on Solovki had a combined three to five concubines. Toropov, who in 1924 was appointed assistant to the Kem commandant for the economic part, established a real harem in the camp, constantly replenished to his taste and order. From among the prisoners, 25 women were selected daily to serve the red army soldiers of the 95th division guarding the Solovki. It was said that the soldiers were so lazy that the prisoners even had to make their beds…

   A woman who refused to be a concubine, automatically lost the “improved” ration. And very soon she died of dystrophy or tuberculosis. On the Solovetsky island, such cases were especially frequent. Bread for the winter is not enough. Until the navigation began and new food supplies were brought, and the already meager rations were cut by almost half…”

(Boris Shiryaev. “An unquenchable lamp.»)

   Rejected jailers took revenge and so:

   “….Once upon a time a very attractive Polish girl of seventeen was sent to Solovki. Which had the misfortune to attract the attention of Toropov. But she had the courage to refuse his harassment. In retaliation Toropov told you to bring her to the office and putting forward a false version of “harboring counter-revolutionary documents” section naked and in front of the entire camp guard carefully felt the body in those places, where, he said, is best to hide the documents…

  …..In one of February days in the female barracks included several drunken guards, headed by the security officer Popov. He unceremoniously threw off the blanket with the prisoner, once belonging to the highest circles of society, dragged her out of bed, and the woman was raped in turn each of the entered…”

(Malsagov Sozerko. “Hell’s Islands: the Owls. a prison in the far North.»)

Punishment cell.
   “Anya was convicted of espionage… her Indignation knew no bounds. In her own way she struggled: defiantly did not get up when the authorities entered, spoke loudly, without permission opened the window. Naturally, I got to the punishment cell. And conditions in a punishment cell were such: the room without Windows; food – 400 g of bread a day and two mugs of hot water; topchan bring for 6 hours, the rest time it is necessary to stand or go on the two-meter cold room or to sit on the floor filled with water. The punishment cell was given for a period of 4 to 20 days. She must have really pissed off the warden that he gave that poor girl all 20 days. For the first time in my camp life, I was faced with such a period. Usually and after five days went sick.

   After that Anya lived with us for a month. She was getting worse, and one night she started bleeding from her throat. Anya was taken to the hospital. She died two days later. She was only 21 years old…”

(from the memoirs of a prisoner of the Gulag Adamova-Sliozberg, O. L.).

   Hot and cold punishment cell.

   “….Because of my character, I often found myself in punishment cells on different floors. In one of them I woke up one night from the noise in the corridor. The door of my punishment cell was next to the door to the stairs, and opposite was the post of wardens. That night there was an unusual excitement in the corridor. The guards forgot about the silence, strictly observed around the clock, when all orders are given almost in a whisper and no one speaks in a normal voice. Now they constantly opened the door to the stairs, ran out on the platform and, finally, someone excitedly said: “Led, led…”I listened. Footsteps, as usual, were not heard. Then a heavy door slammed below, there was silence, and then two shots… When I was still sitting in the common cell, and we were led down to the bath, I was shown this door — heavy, iron-bound, and said that behind her shot. It’s amazing how much they know where they want to hide everything…

…. under the ceiling in the corridors were huge pipes, and above the door of the chamber was a lattice through which the hot air. There was also a catch, so that the prisoners could adjust the temperature at will, it was only necessary to knock and call the warden. But when it was necessary to punish the prisoner, no requests helped: either very hot or absolutely icy air went to the cell…

   …And the hot and icy punishment cell I got is not because I refused to answer the interrogation. I tell them what it really is, and not what we would like the investigator, and each time he saw my point and had nothing to do with it. And in the punishment cells I was sent to the head of the prison, Latvian, with whom we both hated each other.

   It all started from the first morning — with the mandrel. We were built in pairs and led along carpet paths to the lavatory. Here I learned that the restrooms in turn wash the prisoners from all the cameras. It angered me because I knew that political from cleaning latrines released. But no matter how I tried to persuade my new cellmates that it was a mockery, that everyone should refuse, they did not agree to protest, so I was the only one who protested at the next round of the cells by the head of the prison. And immediately fell into the hole. The warden went around the cells once a week, and when he arrived, all the prisoners had to get up. I demonstratively sat down on the bench and… got another punishment cell.

   By the way, there was another one — not cold, not hot, but small and narrow, in which the air came only through the peephole in the door, so that the person soon began to suffocate, being between consciousness and fainting…

   …For protests against the regime, I soon found myself in a solitary cell, where they pumped hot air, bringing the temperature to about 50°C. the Heat I endured easily, it did not act on me. It was much worse when I was transferred to the ice chamber. It was a slit about two meters long, to one of the walls of which was attached a Board with a width of 10-15 centimeters. The prisoner here could only stand or sit on this perch, leaning back against the wall, and the wall was ice, because that winter frosts reached minus 30°C. However, perhaps it could cool and artificially.

Поделиться ссылкой:


arestantka.ru

НАСИЛИЕ В ЛАГЕРЯХ - МЁРТВЫХ ЖЕНЩИН ОТТАСКИВАЛИ К ДВЕРИ И СКЛАДЫВАЛИ У ПОРОГА - Стерва & К°

Елена Семеновна Глинка попала в ГУЛАГ в 1950 году. Она получила 25 лет лагерей за то, что скрыла свое нахождение в оккупированном нацистами Новороссийске. Ее отец, капитан океанологического судна, был репрессирован.

В 1956-м Елену Глинку освободили. Она написала ряд рассказов, главной темой которых является насилие над женщинами в лагерях:

«Этап состоял в основном из бытовичек и указниц, но было и несколько блатных — жалких существ с одинаковой, однажды и навсегда покалеченной судьбой: сперва расстреляны или сгинули в войну родители, пару лет спустя — побег из детприюта НКВД, затем улица, нищета, голод, — и так до ареста за кражу картофелины или морковинки с прилавка.

Заклейменные, отринутые обществом и озлобившиеся оттого, все они очень скоро становились настоящими преступницами, а некоторые были уже отпетые рецидивистки — по-лагерному «жучки». Теперь они сидели у клуба, перебранивались друг с дружкой, рылись в своих узелках и выпрашивали окурки у конвоя. В это месиво изуродованных жизней лагерное начальство бросило трех политических, с 58-й статьей: пожилую даму — жену репрессированного дипломата, средних лет швею и ленинградскую студентку. За ними не числилось никаких нарушений и посягательств на лагерный режим, — просто штрафбригада комплектовалась наспех, провинившихся не хватало, директива же требовала в срочном порядке этапировать столько-то голов, — и недостающие головы добрали из «тяжеловесок», то есть из осужденных на 25 лет исправительно-трудовых работ».

«Новость: «Бабы в Бугурчане!» мгновенно разнеслась по тайге и всполошила ее, как муравейник. Спустя уже час, бросив работу, к клубу стали оживленно стягиваться мужики, сперва только местные, но вскорости и со всей округи, пешком и на моторках — рыбаки, геологи, заготовители пушнины, бригада шахтеров со своим парторгом и даже лагерники, сбежавшие на свой страх с ближнего лесоповала — блатные и воры. По мере их прибытия жучки зашевелились, загалдели, выкрикивая что-то свое на залихватском жаргоне вперемешку с матом. Конвой поорал для порядка: на одних — чтоб сидели где сидят, на других — чтоб не подходили близко; прозвучала даже угроза спустить, если что, собак и применить оружие; но поскольку мужики, почти все с лагерной выучкой, и не думали лезть на рожон (а кто-то и вовремя задобрил конвоиров выпивкой), конвоиры не стали гнать их прочь, — лишь прикрикнули напоследок и уселись невдалеке.

Мужики действовали слаженно и уверенно, со знанием дела: одни отдирали от пола прибитые скамьи и бросали их на сцену, другие наглухо заколачивали окна досками, третьи прикатили бочонки, расставили их вдоль стены и ведрами таскали в них воду, четвертые принесли спирт и рыбу. Когда все было закончено, двери клуба крест-накрест заколотили досками, раскидали по полу бывшее под рукой тряпье — телогрейки, подстилки, рогожки; повалили невольниц на пол, возле каждой сразу выстроилась очередь человек в двенадцать — и началось массовое изнасилование женщин — «колымский трамвай» — явление, нередко возникавшее в сталинские времена и всегда происходившее, как в Бугурчане: под государственным флагом, при потворстве конвоя и властей».

«Мертвых женщин оттаскивали за ноги к двери и складывали штабелем у порога; остальных приводили в чувство — отливали водой — и очередь выстраивалась опять.

Насколько я знаю, за массовые изнасилования никто никогда не наказывался — ни сами насильники, ни те, кто способствовал этому изуверству. В мае 1951 года на океанском теплоходе «Минск» (то был знаменитый, прогремевший на всю Колыму «Большой трамвай») трупы женщин сбрасывали за борт. Охрана даже не переписывала мертвых по фамилиям, — но по прибытии в бухту Нагаево конвоиры скрупулезно и неоднократно пересчитывали оставшихся в живых, — и этап как ни в чем не бывало погнали дальше, в Магадан, объявив, что «при попытке к бегству конвой открывает огонь без предупреждения». Охрана несла строжайшую ответственность за заключенных, и, конечно, случись хоть один побег — ответили бы головой. Не знаю, как при такой строгости им удавалось «списывать» мертвых, но в полной своей безнаказанности они были уверены. Ведь они все знали наперед, знали, что придется отчитываться за недостающих, — и при этом спокойно продавали женщин за стакан спирта».

«Пройдя многокилометровой путь от Всесоюзной пересылки, состоявшей из леса зон — та, например, в которой я содержалась, была 404-я! — колонна устало подбиралась к самому отдаленному причалу порта Ванино, где незыблемой громадиной стоял океанский теплоход «Минск».

Это было крупнотоннажное грузовое судно с пятью глубокими трюмами, специально оборудованное и предназначенное для перевозки заключенных с материка на Колыму, от порта Ванино до бухты Нагаево, от которой до центра города Магадана — «столицы колымского края» — рукой подать — пять-шесть километров этапного пути.

Перед посадкой на судно была проведена еще одна очередная тщательнейшая проверка зеков по всей положенной форме. А до нее, в сопках, кроме тотальной проверки произведена и процедура показательных наказаний.

На полпути к порту Ванино колонна была остановлена и приказано расположиться походным лагерем — сесть на чем стоишь — в окружении конвоя и собак.

В середине этого лагеря — огромного человеческого массива — появились длинные зашарпанные столы на ножках-козлах, за которыми сидели чины внутренних войск и разгребали вороха формуляров, вызывали и проверяли соответствие записанных в них данных с личностью зека — процедура весьма медлительная, — дожидаться своей очереди приходилось часами.

По завершении проверки столы были убраны, и на их место подогнали полуторку с опущенными бортами, на которые вооруженные солдаты загоняли наказуемого за какую-нибудь незначительную провинность в пути — чтобы неповадно было другим!»

«Не знаю, какой вместимости был мужской трюм и какова была плотность его заселенности, но из проломленной дыры все продолжали вылезать и неслись, как дикие звери, вырвавшиеся на волю из клетки, человекоподобные, бежали вприпрыжку, по-блатному, насильники, становились в очередь, взбирались на этажи, расползались по нарам и осатанело бросались насиловать, а тех, кто сопротивлялся, здесь же казнили; местами возникала поножовщина, у многих урок были припрятаны финки, бритвы, самодельные ножи-пики; время от времени под свист, улюлюканье и паскудный непереводимый мат с этажей сбрасывали замученных, зарезанных, изнасилованных; беспробудно шла неустанная карточная игра, где ставки были на человеческую жизнь. И если где-то в преисподней и существует ад, то здесь наяву было его подобие.

Из отверстия центрального люка, как из канализационной трубы, тянуло тугим зловонием от скопища тысяч застарело грязных тел, десятков параш, испражнений; наружу вырывался рев и вой, какой исторгает охваченное страхом пожара или землетрясения загнанное в закрытое помещение стадо животных».

sterva.mirtesen.ru

«Мертвых женщин оттаскивали к двери и складывали у порога» (18+) — Статьи

В 1956-м Елену Глинку освободили. Она написала ряд рассказов, главной темой которых является насилие над женщинами в лагерях:

«Этап состоял в основном из бытовичек и указниц, но было и несколько блатных — жалких существ с одинаковой, однажды и навсегда покалеченной судьбой: сперва расстреляны или сгинули в войну родители, пару лет спустя — побег из детприюта НКВД, затем улица, нищета, голод, — и так до ареста за кражу картофелины или морковинки с прилавка. Заклейменные, отринутые обществом и озлобившиеся оттого, все они очень скоро становились настоящими преступницами, а некоторые были уже отпетые рецидивистки — по-лагерному «жучки». Теперь они сидели у клуба, перебранивались друг с дружкой, рылись в своих узелках и выпрашивали окурки у конвоя. В это месиво изуродованных жизней лагерное начальство бросило трех политических, с 58-й статьей: пожилую даму — жену репрессированного дипломата, средних лет швею и ленинградскую студентку. За ними не числилось никаких нарушений и посягательств на лагерный режим, — просто штрафбригада комплектовалась наспех, провинившихся не хватало, директива же требовала в срочном порядке этапировать столько-то голов, — и недостающие головы добрали из «тяжеловесок», то есть из осужденных на 25 лет исправительно-трудовых работ».

Заключенные лагеря. (wikimedia.org)

«Новость: «Бабы в Бугурчане!» мгновенно разнеслась по тайге и всполошила ее, как муравейник. Спустя уже час, бросив работу, к клубу стали оживленно стягиваться мужики, сперва только местные, но вскорости и со всей округи, пешком и на моторках — рыбаки, геологи, заготовители пушнины, бригада шахтеров со своим парторгом и даже лагерники, сбежавшие на свой страх с ближнего лесоповала — блатные и воры. По мере их прибытия жучки зашевелились, загалдели, выкрикивая что-то свое на залихватском жаргоне вперемешку с матом. Конвой поорал для порядка: на одних — чтоб сидели где сидят, на других — чтоб не подходили близко; прозвучала даже угроза спустить, если что, собак и применить оружие; но поскольку мужики, почти все с лагерной выучкой, и не думали лезть на рожон (а кто-то и вовремя задобрил конвоиров выпивкой), конвоиры не стали гнать их прочь, — лишь прикрикнули напоследок и уселись невдалеке.

Мужики действовали слаженно и уверенно, со знанием дела: одни отдирали от пола прибитые скамьи и бросали их на сцену, другие наглухо заколачивали окна досками, третьи прикатили бочонки, расставили их вдоль стены и ведрами таскали в них воду, четвертые принесли спирт и рыбу. Когда все было закончено, двери клуба крест-накрест заколотили досками, раскидали по полу бывшее под рукой тряпье — телогрейки, подстилки, рогожки; повалили невольниц на пол, возле каждой сразу выстроилась очередь человек в двенадцать — и началось массовое изнасилование женщин — «колымский трамвай» — явление, нередко возникавшее в сталинские времена и всегда происходившее, как в Бугурчане: под государственным флагом, при потворстве конвоя и властей».

Женщины-заключенные. (wikimedia.org)

«Мертвых женщин оттаскивали за ноги к двери и складывали штабелем у порога; остальных приводили в чувство — отливали водой — и очередь выстраивалась опять.

Насколько я знаю, за массовые изнасилования никто никогда не наказывался — ни сами насильники, ни те, кто способствовал этому изуверству. В мае 1951 года на океанском теплоходе «Минск» (то был знаменитый, прогремевший на всю Колыму «Большой трамвай») трупы женщин сбрасывали за борт. Охрана даже не переписывала мертвых по фамилиям, — но по прибытии в бухту Нагаево конвоиры скрупулезно и неоднократно пересчитывали оставшихся в живых, — и этап как ни в чем не бывало погнали дальше, в Магадан, объявив, что «при попытке к бегству конвой открывает огонь без предупреждения». Охрана несла строжайшую ответственность за заключенных, и, конечно, случись хоть один побег — ответили бы головой. Не знаю, как при такой строгости им удавалось «списывать» мертвых, но в полной своей безнаказанности они были уверены. Ведь они все знали наперед, знали, что придется отчитываться за недостающих, — и при этом спокойно продавали женщин за стакан спирта»

Женищны в лагере. (wikimedia.org)

«Пройдя многокилометровой путь от Всесоюзной пересылки, состоявшей из леса зон — та, например, в которой я содержалась, была 404-я! — колонна устало подбиралась к самому отдаленному причалу порта Ванино, где незыблемой громадиной стоял океанский теплоход «Минск».

Это было крупнотоннажное грузовое судно с пятью глубокими трюмами, специально оборудованное и предназначенное для перевозки заключенных с материка на Колыму, от порта Ванино до бухты Нагаево, от которой до центра города Магадана — «столицы колымского края» — рукой подать — пять-шесть километров этапного пути.

Перед посадкой на судно была проведена еще одна очередная тщательнейшая проверка зеков по всей положенной форме. А до нее, в сопках, кроме тотальной проверки произведена и процедура показательных наказаний.

На полпути к порту Ванино колонна была остановлена и приказано расположиться походным лагерем — сесть на чем стоишь — в окружении конвоя и собак.

В середине этого лагеря — огромного человеческого массива — появились длинные зашарпанные столы на ножках-козлах, за которыми сидели чины внутренних войск и разгребали вороха формуляров, вызывали и проверяли соответствие записанных в них данных с личностью зека — процедура весьма медлительная, — дожидаться своей очереди приходилось часами.

По завершении проверки столы были убраны, и на их место подогнали полуторку с опущенными бортами, на которые вооруженные солдаты загоняли наказуемого за какую-нибудь незначительную провинность в пути — чтобы неповадно было другим!»

«Не знаю, какой вместимости был мужской трюм и какова была плотность его заселенности, но из проломленной дыры все продолжали вылезать и неслись, как дикие звери, вырвавшиеся на волю из клетки, человекоподобные, бежали вприпрыжку, по-блатному, насильники, становились в очередь, взбирались на этажи, расползались по нарам и осатанело бросались насиловать, а тех, кто сопротивлялся, здесь же казнили; местами возникала поножовщина, у многих урок были припрятаны финки, бритвы, самодельные ножи-пики; время от времени под свист, улюлюканье и паскудный непереводимый мат с этажей сбрасывали замученных, зарезанных, изнасилованных; беспробудно шла неустанная карточная игра, где ставки были на человеческую жизнь. И если где-то в преисподней и существует ад, то здесь наяву было его подобие.

Из отверстия центрального люка, как из канализационной трубы, тянуло тугим зловонием от скопища тысяч застарело грязных тел, десятков параш, испражнений; наружу вырывался рев и вой, какой исторгает охваченное страхом пожара или землетрясения загнанное в закрытое помещение стадо животных»

diletant.media

Чем в ГУЛАГе расплачивались с «женщинами-шалашовками» — Рамблер/субботний

Сам термин «шалашовка», если верить одному из наиболее известных и титулованных сидельцев ГУЛАГа нобелевскому лауреату А. И. Солженицыну, возник в 30 — 40-х годах ХХ века. Его этимология проста — «шалашом» называли огороженные простынями нары, где женщина в лагере расплачивалась собою за предоставление каких-либо благ.

В Интернете есть вариации значения этого слова, со ссылкой на воровской жаргон, которые интерпретируют «шалашовку» как падшую, легкодоступную женщину. На самом деле данный термин, скорее всего, получил широкое распространение с началом внедрения в СССР системы ГУЛАГа — с 30-х годов ХХ века. Во всяком случае, в достаточно подробном «Словаре жаргона преступников (блатная музыка)», составленным сотрудником НКВД С. М. Потаповым «по новейшим данным» и опубликованным в 1927 году для ограниченного пользования, этого статуса в воровском мире не значится.

О лагерных «шалашовках» упоминали такие известные писатели и узники ГУЛАГа как Лев Разгон, Варлам Шаламов, Александр Солженицын.

Как писал А. И. Солженицын в своем «Архипелаге ГУЛАГ», «шалашовками» могли стать любые лагерные заключенные-женщины, вне зависимости от их социального статуса на воле — переход в иное качество в неволе обуславливался конкретными критическими обстоятельствами, толкавшими осужденную на то, чтобы отдаться за пайку хлеба. Изголодавшаяся женщина шла в мужской барак, называла там себе цену, эквивалентную части буханки хлеба, и желающий шел за ней в женский барак, где с трех сторон занавешивалось простынями спальное место этой заключенной (делался «шалаш»), и там происходила «расплата».

Собственно, «шалашовкой» в своей драме в 4-х действиях «Олень и шалашовка» Солженицын называет «лагерницу легкого поведения, способную на любовь в непритязательных условиях».

В качестве «блатных», способных заполучить «шалашовку», могли выступать все категории персоналий ГУЛАГа — от собственно осужденных до представителей контингента охраны лагерей (всех уровней): все те, кто мог предложить женщине те или иные блага, выражавшиеся в предоставлении дополнительного питания или более выгодного места работы.

«Шалашовки» изначально не являлись непременным сегментом воровского сообщества и тем более, его составной частью — по сути, это были случайные жертвы суровых лагерных обстоятельств существования. Тем не менее специфика пребывания в ГУЛАГе (изнурительная работа по 12 — 14 часов в сутки, без выходных и праздников) накладывала свой отпечаток на поведение, в том числе, и самых активных обитательниц женских бараков. [С-BLOCK]

Константин Гурский, отбывавший свой срок в 30-х годах на Соловках, вспоминал (его свидетельства систематизированы и опубликованы правозащитной организацией «Мемориал» в подборке «Люди Ухтпечлага»), как в женских лагерях блатные женщины-шалашовки саботировали выход на работу. Они, выйдя за пределы зоны, случалось, просто раздевались донага. Конвой, который должен был их сопровождать до места работы, отказывался принимать такую группу заключенных. В конечном итоге «шалашовок» возвращали в лагерь и помещали в карцер.

… В воспоминаниях А. Солженицына, В. Шаламова, Л. Разгона и других писателей, переживших заключение в ГУЛАГе, «шалашовки» — это женщины, вынужденные пойти на уступки мужчинам ценой собственной чести. Никто из авторов воспоминаний не осуждал их, поскольку этот поступок был всего лишь попыткой выжить в этих тяжелейших условиях.

Читайте также

weekend.rambler.ru

Ужасы ГУЛАГа глазами женщины. - Максим Мирович — LiveJournal

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • 🏠#ISTAYHOME
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)
    • Русский (ru)
    • Українська (uk)
    • Français (fr)
    • Português (pt)
    • español (es)
    • Deutsch (de)
    • Italiano (it)
    • Беларуская (be)

maxim-nm.livejournal.com

“Тюрьма для мам”. Что творилось в самых жутких лагерях ГУЛАГа

Хоть прошло уже много лет, но до сих пор аббревиатура ГУЛАГ вызывает какой-то неприятный страшный холод по телу, а судьбы их узников продолжают интересовать историков и биографов.

“Умный журнал” изучил воспоминания очевидцев о том, какие ужасы творились на закрытой территории крупнейших исправительных учреждений СССР.

Карагандинский лагерь. Тюрьма народов

Один из самых больших лагерей системы ГУЛАГ, просуществовавший целых 28 лет, был создан в 1931 году на базе совхоза “Гигант”.

В 1931 году из этих мест было выселено все гражданское население и заменено заключенными — в основном раскулаченными крестьянами русского черноземья с целью освоения здешних территорий и масштабного строительства.

Основной деятельностью заключенных было строительство автодорог. Работы производились вручную, а люди погибали от холода, голода и истощения.

“Везли в Казахстан людей в вагонах, перевозивших скот, набитых до того, что нельзя было сесть, вероятно, в расчете на то, что многие умрут по дороге из-за антисанитарных условий. Расчет был точен: тиф, дизентерия косили людей, умершие длительное время были рядом с живыми, и невозможно описать ужас, объявший людей при этом”, — вспоминает Таисия Полякова, вынужденная приехать в Карлаг вместе с родителями, будучи ребенком.

Национальный состав узников, отбывающих срок в Карагандинском лагере, был впечатляюще разнообразен:

Казахи, немцы, русские, румыны, венгры, поляки, белорусы, евреи, чеченцы, ингуши, французы, грузины, итальянцы, киргизы, украинцы, японцы, финны, литовцы, латыши, эстонцы и другие.

Охрана лагеря набиралась из беспринципных людей, готовых выслуживаться и проявлять порой бессмысленную жестокость.

За упрямство заключенного могли на несколько дней посадить в яму без еды и воды.

О смертности и издевательствах комендантов вспоминает бывшая узница Полина Остапчук:

“Помирали много. С нашего отделения в Спасске по пять гробов в сутки вывозили. Гробы были легкие - настолько люди были истощены. И беспредел был. Женщин насиловали, пытали людей. Но, слава Богу, все это уже давно прошло”.

В 1959 году Карагандинский исправительно-трудовой лагерь был закрыт.

Сегодня в тех местах располагается музей жертв политических репрессий.

Акмолинский лагерь жен изменников Родины. “Тюрьма для мам”

Акмолинский лагерь, созданный в Казахстане как отделение Карагандинского лагеря на основе приказа “по репрессированию жен и детей изменников Родины”.

Аббревиатура АЛЖИР (А.Л.Ж.И.Р.) в официальных документах не фигурировала, так как это название дали лагерю сами его обитательницы.

Женщины, содержащиеся в Акмолинском спецотделении, проходили как “особо опасные”, потому условия их содержания были крайне строгими.

В свободное от работы время узницы находились в закрытых помещениях, огороженных колючей проволокой. Им были запрещены не только свидания с родственниками, но даже письма с воли.

Грудные дети заключенных содержались в особых яслях, куда матерей под конвоем приводили для кормления. Когда дети достигали трехлетнего возраста, их отправляли в Караганду в Осакаровский детдом.

На территории лагеря располагалось озеро, поросшее камышом, который использовался для отопления ледяных бараков.

“По всей степи раздался лязг лопат об лед, который сковал камыш В первые минуты отчаяние охватило нас. Но каждая из нас, чувствуя присутствие локтя товарища, постепенно отгоняла от себя страх, и податливый камыш превращался в тяжелые большие снопы”, — вспоминала узница Мария Анцис.

Согласно приказу, узницам должны были выдавать теплые вещи, вазелин для рук и лица, а при морозе ниже 30 градусов выпускать лишь на экстренные работы.

Однако этот приказ никто не собирался выполнять. Во время проверки 1938 года только официально было выявлено 89 случаев обморожения.

Социальное происхождение женщин, отбывающих заключение в лагере, было довольно разнообразным. Встречались как простые рабочие, так и дамы “с биографией”: сестра расстрелянного маршала Тухачевского Елизавета, Рахиль Плисецкая — мать будущей балерины Майи Плисецкой, Наталья Сац и многие-многие другие.

В 1939 году вышел приказ о “переводе на общелагерный режим”. Фактически это означало, что изолированные от внешнего мира женщины наконец смогли получать посылки, письма и даже свидания.

Из воспоминаний Галины Степановой-Ключниковой:

“Прошел год строгого режима — без писем, без посылок, без каких-либо известий о воле. И вдруг весь лагерь взволновало необычное событие. Одна из «алжирок» получила письмо. На конверте детским почерком было написано «Город Акмолинск. Тюрьма для мам». Восьмилетняя девочка писала, что после ареста папы и мамы ее тоже арестовали и посадили в детский дом. Она спрашивала, когда вернется мама и когда возьмет ее к себе. Жаловалась, что в детдоме ей плохо, она очень скучает и часто плачет”.

Акмолинский лагерь просуществовал до 1953 года.

В 2007 году на его месте был открыт мемориальный комплекс, посвященный памяти женщин, переживших политические репрессии.

Соловки. Смертельный монастырь

Крупнейшим в СССР исправительно-трудовым лагерем был Соловецкий лагерь особого назначения (С.Л.О.Н.), действовавший в 1920-1930-х годах и основанный на месте ликвидированного мужского монастыря.

Соловки стали одним из главных лагерей системы ГУЛАГа, постепенно разрастаясь за счет новых заключенных — уголовных и политических.

Тяжелая работа, суровый климат и невыносимые условия приводили к регулярным смертям и самоубийствам.

Вот что рассказывает в своей книге “С.Л.О.Н. Соловецкий лес особого назначения“ Николай Киселев-Громов, служивший в лагере охранником.

“Каторжная работа доводит заключенных до того, что он кладет на пень левую руку, а правой отрубает топором пальцы, а то и всю кисть.

Таких саморубов надзиратели «банят» что есть сил прикладами винтовок, потом отправляют к лекпому на командировку. На командировке дежурный чекист снова «банит» его, потом пошлет к лекпому; тот помажет йодом порубленное место, перевяжет бинтом из плохо выстиранных рваных рубашек, полных гнид, и направит в распоряжение дежурного по командировке; этот наряжает дневального, который ведет саморуба обратно в лес на работу. «Ты думаешь, шакал, мы тебе не найдем работы? Не можешь рубить, так будешь пилить»”.

Александр Клингер, отсидевший в Соловецком лагере три года, в книге воспоминаний “Записки бежавшего. Соловецкая каторга” описывает случай:

“Один из заключенных, больной старик незадолго до окончания работ совершенно выбился из сил, упал в снег и со слезами на глазах заявил, что он не в состоянии больше работать. Один из конвоиров тут же взвел курок и выстрелил в него. Труп старика долго не убирался «для устрашения других лентяев»”.

Иногда, желая поглумиться, надзиратели заставляли заключенных заниматься бессмысленным бесполезным трудом.

По словам исследователя советских лагерей Юрия Бродского, арестантов принуждали, например, считать чаек, перетаскивать камни с места на место или кричать Интернационал по много часов подряд на морозе. Если кто-то прекращал петь, то двух-трех человек показательно убивали.

Нетрудно догадаться, что условия, в которых заключенным приходилось жить и спать были далеки не только от сколько-нибудь комфортных, но даже мало напоминали человеческие:

Александр Клингер:

“Сплошь заставленные «топчанами» (деревянными койками) соборы для жилья в них абсолютно не пригодны. Bсе крыши дырявые, всегда сырость, чад и холод. Для отопления нет дров, да и печи испорчены. Ремонтировать соборы «Управление» не хочет, полагая — не без основания — что именно такие невыносимые условия жизни скорее сведут в могилу беззащитных обитателей соборов.”

Как и в любых тяжелых условиях, в лагере находились люди, способные подлизаться к начальству, оказать услугу, тем самым облегчив себе арестантскую жизнь.

Александр Клингер:

“Если заключенный встречает некоторое послабление в смысле облегчения режима, улучшения питания, чаще пишет домой письма, даже просто здоровее и веселее других заключенных, весь лагерь знает, что этот человек, путем ли взятки, путем ли особых услуг чекистам, но на некоторое время отвел от себя тяжелую руку Ногтева, "командира роты" или надзирателя”.

Особенно тяжело жилось в лагерной системе женщинам, многим из которых приходилось становиться любовницами надзирателей, чтобы не умереть от голода и тяжелой работы.

Николай Киселев-Громов:

“Надзиратели (и не одни надзиратели) вынуждают их к сожительству с собою. Некоторые, конечно, сначала «фасонят», как выражаются чекисты, но потом, когда за «фасон» отправят их на самые тяжелые физические работы – в лес или на болота добывать торф, — они, чтобы не умереть от непосильной работы и голодного пайка, смиряются и идут на уступки. За это они получают посильную работу.

Я не знал в СЛОНе ни одной женщины, если она не старуха, которая в конечном счете не стала бы отдавать свою «любовь» чекистам. Иначе она неизбежно и скоро гибнет. Часто случается, что от сожительства у женщин родятся дети. Ни один чекист за мое более чем за трехлетнее пребывание в СЛОНе ни одного родившегося от него ребенка своим не признал.

В отчаянии многие женщины своих детей умерщвляют и выбрасывают в лес или в уборные, вслед кончая и сами жизнь самоубийством”.

В декабре 1933 года “Соловки” были расформированы. По некоторым свидетельствам, за время существования лагеря, в нем умерло около 7,5 тысяч человек.

Воркутинский лагерь. Северная каторга

Еще один крупный лагерь, находившийся на Воркуте и содержащий до 73000 заключенных.

Просуществовал лагерь с 1938 по 1960 годы.

На Воркуте были организованы каторжные отделения для “изменников Родины и предателей”. Попавшие в эту категорию заключенные, были полностью изолированы от остального контингента, выполняли особо тяжелую работу и не имели права носить “вольную” одежду.

На тяжелых работах гибло огромное количество народа:

“Каждое утро в маленькой комнатке складывали друг на друга голые, худые, как скелеты, трупы. Когда их как следует, прихватывал мороз, трупы вывозили на санях. Я однажды спросила возчика, где же трупы хоронят. «Бросают в тундре»,— ответил он. Вот и все похороны! На радость волкам.

Снова бессчетное количество рабочих и снова та же трагедия — гибель многих тысяч заключенных, как и на сталинском канале. Условия в воркутинской глуши были еще хуже, к тому же там суровый арктический климат. Но человеческие резервы воркутинского лагеря были неисчерпаемы и тратили их нещадно”, — из воспоминаний заключенной Айно Куусинен.

Среди осужденных на лагерный срок встречались также и подростки 12-15 лет.

Бывший лагерный заключенный Иван Сулимов вспоминает:

“Примерно в середине августа наш лагерный контингент на Воркуте пополнился новым этапом заключенных, представленных исключительно подростками в возрасте от 12 до 15 лет. Прибывший этап измученных пересылками и отвратительным питанием пацанов оставлял тяжелые впечатления. Малолетки смотрели на встречавших их в лагпункте зэков плачущими и одичавшими глазами, в которых выражалась надежда — скорее бы получить пайку лагерного хлеба”.

В 1956 году сохранение лагерей было признано нецелесообразным, а содержание — убыточным.

Убыточность лагерей заключалась в низкой эффективности труда заключенных из-за плохого питания и проблем со здоровьем.

К тому моменту количество политических заключенных сократилось в три раза.

Ликвидация системы ГУЛАГа совпала с передачей ее другому ведомству — МВД СССР.

В лагерях появились специальные комиссии, занимающиеся пересмотром дел политических заключенных, число которых к 1956 году сократилось в три раза.

В 1960 году система была окончательно расформирована.

www.anews.com

ГУЛАГ: Правда, о сталинских лагерях. Что ждало советских людей

ГУЛАГ (1930–1960) — основанное в системе НКВД Главное управление исправительно-трудовых лагерей. Считается символом бесправия, рабского труда и произвола советского государства времен сталинизма. В настоящее время многое про ГУЛАГ можно узнать, если посетить музей истории ГУЛАГа.

Советскую тюремно-лагерную систему начали формировать почти сразу после революции. С самого начала образования этой системы ее особенностью было то, что для уголовников имелись одни места заключения, а для политических противников большевизма – иные. Была создана система так называемых «политизоляторов», а также образованное в 1920-х годах Управление СЛОН (Соловецкие лагеря особого назначения).

В обстановке индустриализации и коллективизации уровень репрессий в стране резко возрастал. Появилась надобность в увеличении числа узников для привлечения их труда на промышленных стройках, а также для заселения почти безлюдных, не очень развитых в экономическом плане районов СССР. После принятия постановления, регламентирующего труд «зеков», содержать всех осужденных со сроками от 3-х лет и более стало Объединённое государственное политическое управление, в своей системе ГУЛАГ.

Было решено все новые лагеря создавать лишь в удаленных безлюдных районах. В лагерях занимались эксплуатацией природных богатств с применением труда осужденных. Освободившиеся заключенные не отпускались, а закреплялись к прилегающим к лагерям территориям. Был организован перевод «на вольные поселения» тех, кто заслуживал этого. Разделялись «зеки», выселявшиеся за пределы обжитой местности, на особо опасных (всех политзаключенных) и малоопасных. При этом была экономия на охране (побеги в тех местах были меньшей угрозой, чем в центре страны). Кроме того, создавались запасы бесплатной рабсилы.

Общая численность осужденных в ГУЛАГе быстро росла. В 1929 году их было около 23 тыс., через год – 95 тыс., еще через год – 155 тыс. чел., в 1934 было уже 510 тыс. чел., не считая этапируемых, а в 1938 году свыше двух миллионов и это только официально.

Для лесных лагерей не требовалось больших затрат по обустройству. Однако то, что творилось в них, у любого нормального человека просто не укладывается в голове. Многое можно узнать, если посетить музей истории ГУЛАГа, многое со слов, выживших очевидцев, из книг и документальных или художественных фильмов. Много имеется рассекреченной информации об этой системе, особенно в бывших советских республиках, но в России еще имеется множество сведений о ГУЛАГе с грифом «секретно».

Множество материалов можно найти в самой известной книге Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» или в книге «ГУЛАГ» Данцига Балдаева. Так, например Д. Балдаев получил материалы от одного из бывших надзирателей, который продолжительное время прослужил в системе ГУЛАГа. Тогдашняя система ГУЛАГ и до сей поры не вызывает у адекватных людей ничего, кроме изумления.

Женщины в ГУЛАГе: для усиления «психического давления» их допрашивали обнаженными

Для выбивания из арестованных необходимых для следователей показаний у ГУЛАГовских «знатоков» имелось множество «наработанных» методов. Так, например, для тех, кто не желал «чистосердечно во всем признаваться», перед следствием сначала «втыкали мордой в угол». Это означало, что людей ставили лицом к стенке в положении «смирно», при котором отсутствовала точка опоры. В такой стойке людей держали круглыми сутками не давая, есть, пить и спать.

Тех, кто терял сознание от бессилия, продолжали избивать, обливать водой и водворять на прежние места. С более крепкими и «несговорчивыми» «врагами народа» кроме банального в ГУЛАГе зверского избиения пользовались куда более изощренными «методами дознания». Таких «врагов народа», например, подвешивали на дыбу с гирями или другими грузами, привязанными к ногам.

Женщины и девушки для «психологического давления» часто присутствовали на допросах совершенно нагими, подвергаясь насмешкам и оскорблениям. Если они не признавались, то подвергались изнасилованию «хором» в самом кабинете дознавателя.

Изобретательность и предусмотрительность ГУЛАГовских «работников» поистине изумляла. Для обеспечения себе «анонимности» и лишения осужденных возможностей для уклонения от ударов, жертвы перед допросами запихивались в узкие и длинные мешки, которые завязывались и опрокидывались на пол. Вслед за этим находящиеся в мешках люди до полусмерти избивались с помощью палок и сыромятных ремней. Именовалось это в кругу своих «забиванием кота в мешке».

Широкой популярностью пользовалась практика избиения «членов семьи врагов народа». Для этого выбивались показания у отцов, мужей, сыновей или братьев арестованных. К тому же они часто находились во время издевательств над своими родными в одном помещении. Делалось это для «усиления воспитательных воздействий».

Зажатые в тесных камерах, осужденные стоя умирали

Отвратительнейшей пыткой в ГУЛАГовских СИЗО было применение к задержанным так называемых «отстойников» и «стаканов». Для этой цели в тесной камере, без окон и вентиляции, набивали по 40-45 человек на десяти квадратных метрах. Вслед за тем камеру плотно «запечатывали» на сутки и более. Притиснутым в душной камере, людям приходилось испытывать невероятные страдания. Многим из них приходилось погибать, так и оставшись в стоячем положении, поддерживаемыми живыми.

О выводе в туалет, при содержании в «отстойниках» конечно же, не могло быть и речи. Отчего естественные потребности людям приходилось отправлять прямо на месте, на себя. В результате «врагам народа» приходилось стоя задыхаться в условиях ужасного зловония, поддерживая мертвых, которые скалились последней «улыбкой» прямо в лица живым.

Не лучше обстояли дела и с выдерживанием «до кондиции» заключенных в так называемых «стаканах». «Стаканами» называли узкие, как гробы, железные пеналы или ниши в стенах. Втиснутые в «стаканы» заключенные не могли ни сесть, а тем более лечь. В основном «стаканы» были настолько узкими, что в них нельзя было и шевельнуться. Особо «упорствующие» помещались на сутки и более в «стаканы», в которых нормальным людям не возможно было выпрямляться в полный рост. Из-за этого они неизменно находились в скрюченных, полусогнутых положениях.

«Стаканы» с «отстойниками» подразделялись на «холодные» (которые находились в не отапливаемых помещениях) и «горячие», на стенах которых были специально размещены батареи отопления, дымоходы печей, трубы теплоцентралей и пр.

Для «повышения трудовой дисциплины» охрана расстреливала каждого замыкающего строй осужденного

Прибывающие осужденные из-за нехватки бараков находились на ночное время в глубоких котлованах. Утром они поднимались по лестнице и приступали к постройке для себя новых бараков. Учитывая 40-50 градусные морозы в северных регионах страны, временные «волчьи ямы» могли делаться чем-то вроде братских могил для вновь прибывших осужденных.

Не прибавлялось здоровья замученным на этапах зекам и от ГУЛАГовских «шуток», именуемых охраной «подданием пара». Для «усмирения» вновь прибывшего и возмущенного длительным ожиданием в локальной зоне перед приемом в лагере нового пополнения проводили следующий «ритуал». При 30-40 градусных морозах они внезапно обливались пожарными шлангами, после этого их еще 4-6 часов «додерживали» на улице.

С нарушителями дисциплины в процессе работы тоже «шутили». В северных лагерях это называлось «голосованием на солнце» или «сушкой лапок». Осужденным, угрожая немедленным расстрелом при «попытке к бегству», приказывали стоять в лютые морозы с поднятыми вверх руками. Они так стояли в течение всего рабочего дня. Порой «голосовавших» заставляли стоять «крестом». При этом заставляли руки расставлять в стороны, и даже стоять на одной ноге, как «цапля».

Еще один яркий пример изощренного садизма, о котором честно расскажет не каждый музей истории ГУЛАГа, это существование одного зверского правила. О нем уже упоминалось и гласило оно так: «без последнего». Его вводили и рекомендовали к исполнению в отдельных лагерях сталинского ГУЛАГа.

Так, для «уменьшения количества зеков» и «повышения трудовой дисциплины» охрана имела приказ по расстрелу всех осужденных, которые становились последними в строй рабочих бригад. Последнего, замешкавшегося зека, в таком случае тут же расстреливали при попытке к бегству, а остальные продолжали «играть» в эту смертельную игру с каждым новым днем.

Наличие «сексуальных» пыток и убийств в ГУЛАГе

Вряд ли женщинам или девушкам, в разные времена и по разным причинам, попавшим в лагеря в качестве «врагов народа», в самых страшных кошмарах могло привидеться то, что их ждало. Прошедшие круги изнасилований и позора в ходе «допросов с пристрастием», прибыв в лагеря, к самым привлекательным из них применялось «распределение» по начсоставу, а прочие поступали в почти беспредельное использование охраной и блатными.

В ходе этапирования молодых женщин-осужденных, главным образом, уроженок западных и только что присоединенных балтийских республик, целенаправленно заталкивали в вагоны с отпетыми урками. Там на протяжении всего продолжительного маршрута следования их подвергали многочисленным изощренным групповым изнасилованиям. Доходило до того, что они не доживали до конечного пункта прибытия.

«Пристраивание» несговорчивых арестанток в камеры к блатным на сутки и более практиковалось и в ходе проведения «следственных действий» для «побуждения у арестованных дачи правдивых показаний». В женских зонах вновь прибывших арестанток «нежного» возраста часто делали добычей мужеобразных зечек, у которых наблюдались ярко выраженные лесбийские и иные сексуальные отклонения.

Для того чтобы «усмирять» и «приводить к надлежащему страху» при этапировании, на суднах, транспортировавших женщин в районы Колымы и иных дальних пунктов ГУЛАГа, на пересылках конвой преднамеренно допускал «смешивание» женщин с урками, следовавшими с новой «ходкой» в места «не столь отдаленные». После массовых изнасилований и резни трупы женщин, не перенесших всех ужасов общего этапирования, выбрасывали за борт судна. При этом их списывали как погибших от болезней или убитых при попытке к бегству.

В некоторых лагерях как наказание практиковали «случайно совпавшие» общие «помывки» в бане. На несколько моющихся в бане женщин внезапно набрасывался ворвавшийся в банное помещение озверевший отряд из 100-150 зеков. Практиковали и открытую «торговлю» «живым товаром». Женщин продавали на разное «время пользования». После чего заранее «списанных» зечек, ожидала неизбежная и ужасная смерть.

warways.ru

«День чекиста»-4 (О «репрессированных» женщинах в ГУЛАГе)

Добрался в «Архипелаге ГУЛАГ» до главы «Женщина в лагере». Это одно из самых жутких описаний во всей книге. Но сначала небольшая цитата из главы «Корабли Архипелага»:
Отставной полковник Лунин, осоавиахимовский чин, рассказывал в бутырской камере в 1946, как при нём в московском воронке, в день восьмого марта, за время переезда от городского суда до Таганки, урки в очередь изнасиловали девушку-невесту (при молчаливом бездействии всех остальных в воронке). Эта девушка утром того же дня, одевшись поприятнее, пришла на суд ещё как вольная (её судили за самовольный уход с работы – да и то гнусно подстроенный её начальником, в месть за отказ с ним жить). За полчаса до воронка девушку осудили на пять лет по Указу, втолкнули в этот воронок, и вот теперь среди бела дня, на московских улицах ("Пейте советское шампанское!"), обратили в лагерную проститутку. И сказать ли, что учинили это блатные? А не тюремщики? А не тот её начальник?
Блатная нежность! – изнасилованную девушку они тут же и ограбили: сняли с неё парадные туфли, которыми она думала судей поразить, кофточку, перетолкнули конвою, те остановились, сходили водки купили, сюда передали, блатные ещё и выпили за счет девочки.
Когда приехали в Таганскую тюрьму, девушка надрывалась и жаловалась. Офицер выслушал, зевнул и сказал:
– Государство не может предоставлять вам каждому отдельный транспорт. У нас таких возможностей нет.

По-видимому, здесь речь идет об Указе Президиума Верховного совета СССР от 26 декабря 1941 г. «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий», согласно которому действительно можно было получить от 5 до 8 лет
(http://harmfulgrumpy.livejournal.com/756139.html ).
А теперь процитируем весьма небольшой фрагмент из главы «Женщина в лагере»:
<…> Но и для всех нас, а для женщины особенно, тюрьма – это только цветочки. Ягодки – лагерь. Именно там предстоит ей сломиться или, изогнувшись, переродясь, приспособиться.
В лагере, напротив, женщине все тяжелее, чем нам. Начиная с лагерной нечистоты. Уже настрадавшаяся от грязи на пересылках и в этапах, она не находит чистоты и в лагере. В среднем лагере в женской рабочей бригаде и, значит, в общем бараке, ей почти никогда невозможно ощутить себя по-настоящему чистой, достать теплой воды (иногда и никакой не достать: на 1-м Кривощековском лагпункте зимой нельзя умыться нигде в лагере, только мерзлая вода, и растопить негде). Никаким законным путем она не может достать ни марли, ни тряпки. Где уж там стирать!..
Баня? Ба! С бани и начинается первый приезд в лагерь – если не считать выгрузки на снег из телячьего вагона и перехода с вещами на горбу среди конвоя и собак. В лагерной-то бане и разглядывают раздетых женщин как товар. Будет ли вода в бане или нет, но осмотр на вшивость, бритье подмышек и лобков дают не последним аристократам зоны – парикмахерам, возможность рассмотреть новых баб. Тотчас же их будут рассматривать и остальные придурки – это традиция еще соловецкая, только там, на заре Архипелага, была нетуземная стеснительность – и их рассматривали одетыми, во время подсобных работ.
Но Архипелаг окаменел и процедура стала наглей. Федот С. и его жена (таков был рок их соединиться!) теперь со смехом вспоминают, как придурки мужчины стали по двум сторонам узкого коридора, а новоприбывших женщин пускали по этому коридору голыми, да не сразу всех, а по одной. Потом между придурками решалось, кто кого берет. (По статистике 20-х годов у нас сидела в заключении одна женщина на шесть-семь мужчин. <«От тюрем к воспитательным учреждениям» / Сборник статей под общей редакцией А.Я. Вышинского. М. 1934 г., стр. 358> После Указов 30-х и 40-х годов соотношение это немного выравнялось, но не настолько, чтобы женщин не ценить, особенно привлекательных.)
В иных лагерях процедура сохранялась вежливой: женщин доводят до их барака – и тут-то входят сытые, в новых телогрейках (не рваная и не измазанная одежда в лагере уже сразу выглядит бешеным франтовством!) уверенные и наглые придурки. Они не спеша прохаживаются между вагонками, выбирают. Подсаживаются, разговаривают. Приглашают сходить к ним "в гости". А они живут не в общем барачном помещении, а в "кабинках" по несколько человек. У них там и электроплитка, и сковородка. Да у них жареная картошка! – мечта человечества! На первый раз просто полакомиться, сравнить и осознать масштабы лагерной жизни. Нетерпеливые тут же после картошки требуют и "уплаты", более сдержанные идут проводить и объясняют будущее. Устраивайся, устраивайся, милая, в зоне, пока предлагают по-джентльменски. Уж и чистота, и стирка, и приличная одежда, и неутомительная работа – все твое.
И в этом смысле считается, что женщине в лагере – "легче". Легче ей сохранить саму жизнь. С той «половой ненавистью», с какой иные доходяги смотрят на женщин, не опустившихся до помойки, естественно рассудить, что женщине в лагере легче, раз она насыщается меньшей пайкой и раз есть у нее путь избежать голода и остаться в живых. Для исступленно-голодного весь мир заслонен крылами голода, и больше несть ничего в мире.
И правда, есть женщины, кто по натуре вообще и на воле легче сходится с мужчинами, без большого перебора. Таким, конечно, в лагере всегда открыты легкие пути. Личные особенности не раскладываются просто по статьям Уголовного кодекса, – однако, вряд ли ошибемся сказав, что большинство Пятьдесят Восьмой составляют женщины не такие. Иным с начала и до конца этот шаг непереносимее смерти. Другие ежатся, колеблются, смущены (да удерживает и стыд перед подругами), а когда решатся, когда смирятся – смотришь, поздно, они уже не идут в лагерный спрос.
Потому что предлагают не каждой.
Так еще в первые сутки многие уступают. Слишком жестоко прочерчивается – и надежды ведь никакой. И этот выбор вместе с мужниными женами, с матерями семейств делают и почти девочки. И именно девочки, задохнувшись от наготы лагерной жизни, становятся скоро самыми отчаянными.
А – нет? Что ж, смотри! Надевай штаны и бушлат. И бесформенным, толстым снаружи и хилым внутри существом, бреди в лес. Еще сама приползешь, еще кланяться будешь.
Если ты приехала в лагерь физически сохраненной и сделала умный шаг в первые же дни – ты надолго устроена в санчасть, в кухню, в бухгалтерию, в швейную или прачечную, и годы потекут безбедно, вполне похоже на волю. Случится этап – ты и на новое место приедешь вполне в расцвете, ты и там уже знаешь, как поступать с первых же дней. Один из самых удачных ходов – стать прислугой начальства.
Когда среди нового этапа пришла в лагерь дородная холеная И. Н., долгие годы благополучная жена крупного армейского командира, начальник УРЧа тотчас ее высмотрел и дал почетное назначение мыть полы в кабинете начальника. Так она мягко начала свой срок, вполне понимая, что это – удача.
Что с того, что кого-то на воле ты там любила и кому-то хотела быть верна! Какая корысть в верности мертвячки? "выйдешь на волю – кому ты будешь нужна?" – вот слова, вечно звенящие в женском бараке. Ты грубеешь, стареешь, безрадостно и пусто пройдут последние женские годы. Не разумнее ли что-то спешить взять и от этой дикой жизни?
Облегчает и то, что здесь никто никого не осуждает. "Здесь все так живут".
Развязывает и то, что у жизни не осталось никакого смысла, никакой цели.
Те, кто не уступили сразу – или одумаются, или их заставят все же уступить. Самым упорным, но если собой хороша – сойдется, сойдется на клин – сдавайся!
Была у нас в лагерьке на Калужской заставе (в Москве) гордая девка М., лейтенант-снайпер, как царевна из сказки – губы пунцовые, осанка лебяжья, волосы вороновым крылом. И наметил купить ее старый грязный жирный кладовщик Исаак Бершадер. Он был и вообще отвратителен на взгляд, а ей, при ее упругой красоте, при ее мужественной недавней жизни особенно. Он был корягой гнилой, она – стройным тополем. Но он обложил ее так тесно, что ей не оставалось дохнуть. Он не только обрек ее общим работам (все придурки действовали слаженно, и помогали ему в облаве), придиркам надзора (а на крючке у него был и надзорсостав) – но и грозил неминуемым худым далеким этапом. И однажды вечером, когда в лагере погас свет, мне довелось самому увидеть в бледном сумраке от снега и неба, как М. прошла тенью от женского барака и с опущенной головой постучала в каптерку алчного Бершадера. После этого она хорошо была устроена в зоне.
М. Н., уже средних лет, на воле чертежница, мать двоих детей, потерявшая мужа в тюрьме, уже сильно доходила в женской бригаде на лесоповале – и все упорствовала, и была уже на грани необратимой. Опухли ноги. С работы тащилась в хвосте колонны, и конвой подгонял ее прикладами. Как-то осталась на день в зоне. Присыпался повар: приходи в кабинку, от пуза накормлю. Она пошла. Он поставил перед ней большую сковороду жареной картошки со свининой. Она всю съела. Но после расплаты ее вырвало – и так пропала картошка. Ругался повар: "Подумаешь, принцесса!" А с тех пор постепенно привыкла. Как-то лучше устроилась. Сидя на лагерном киносеансе, уже сама выбирала себе мужика на ночь.
А кто прождет дольше – то самой еще придется плестись в общий мужской барак, уже не к придуркам, идти в проходе между вагонками и однообразно повторять: "Полкило... полкило... [хлеба]" И если избавитель пойдет за нею с пайкой, то завесить свою вагонку с трех сторон простынями, и в этом шатре, шалаше (отсюда и "шалашовка") заработать свой хлеб. Если раньше того не накроет надзиратель.
Вагонка, обвешанная от соседок тряпьем – классическая лагерная картина. Но есть и гораздо проще. Это опять-таки кривощековский 1-й лагпункт, 1947-1949. (Нам известен такой, а сколько их?) На лагпункте – блатные, бытовики, малолетки, инвалиды, женщины и мамки – все перемешано. Женский барак всего один – но на пятьсот человек. Он – неописуемо грязен, несравнимо грязен, запущен, в нем тяжелый запах, вагонки – без постельных принадлежностей. Существовал официальный запрет мужчинам туда входить – но он не соблюдался и никем не проверялся. Не только мужчины туда шли, но валили малолетки, мальчики по 12-13 лет шли туда обучаться. Сперва они начинали с простого наблюдения: там не было этой ложной стыдливости, не хватало ли тряпья, или времени – но вагонки не завешивались, и конечно, никогда не тушился свет. Все совершалось с природной естественностью, на виду и сразу в нескольких местах. Только явная старость или явное уродство были защитой женщины – и больше ничто.
Привлекательность была проклятьем, у такой непрерывно сидели гости на койке, ее постоянно окружали, ее просили и ей угрожали побоями и ножом – и не в том уже была ее надежда, чтоб устоять, но – сдаться-то умело, но выбрать такого, который потом угрозой своего имени и своего ножа защитит ее от остальных, от следующих, от этой жадной череды, и от этих обезумевших малолеток, растравленных всем, что они тут видят и вдыхают. Да только ли защита от мужчин? и только ли малолетки растравлены? – а женщины, которые рядом изо дня в день все это видят, но их самих не спрашивают мужчины – ведь эти женщины тоже взрываются наконец в неуправляемом чувстве – и бросаются бить удачливых соседок.
И еще по Кривощековскому лагпункту быстро разбегаются венерические болезни. Уже слух, что почти половина женщин больна, но выхода нет, и все туда же, через тот же порог тянутся властители и просители. И только осмотрительные, вроде баяниста К., имеющего связи в санчасти, всякий раз для себя и для друзей сверяются с тайным списком венерических, чтобы не ошибиться.
А женщина на Колыме? Ведь там она и вовсе редкость, там она и вовсе нарасхват и наразрыв. Там не попадайся женщина на трассе – хоть конвоиру, хоть вольному, хоть заключенному. На Колыме родилось выражение «трамвай для группового изнасилования». К. О. рассказывает, как шофер проиграл в карты их – целую грузовую машину женщин, этапируемых в Эльген – и, свернув с дороги, завез на ночь расконвоированным, стройрабочим.
А работа? Еще в смешанной бригаде какая-то есть женщине потачка, какая-то работа полегче. Но если вся бригада женская – тут уж пощады не будет, тут давай кубики! А бывают сплошь женские целые лагпункты, уж тут женщины и лесорубы, и землекопы, и саманщицы. Только на медные и вольфрамовые рудники женщин не назначали. Вот "29-я точка" КарЛага – сколько ж в этой точке женщин? Не много не мало – шесть тысяч! <Это – к вопросу о численности зэков на Архипелаге. Кто знал эту 29-ю точку? Последняя ли она в КарЛаге? И по сколько людей на остальных точках? Умножай, кто досужен! А кто знает какой-нибудь 5-й стройучасток Рыбинского гидроузла? А между тем там больше ста бараков, и при самом льготном наполнении, по полтысячи на барак, – тут тоже тысяченок шесть найдется, Лощилин же вспоминает – было больше десяти тысяч.>
Кем же работать там женщине? Елена О. работает грузчиком – она таскает мешки по 80 и даже по 100 килограммов! – правда наваливать на плечи ей помогают, да и в молодости она была гимнасткой. (Все свои 10 лет проработала грузчиком и Елена Прокофьевна Чеботарева.)

Ну и так далее, не менее страшное и мерзское...
Так вот заслуженные чекисты Александр Бортников (https://rg.ru/2017/12/19/aleksandr-bortnikov-fsb-rossii-svobodna-ot-politicheskogo-vliianiia.html ) и Олег Мозохин – последний еще и «доктор исторических наук» (http://lgz.ru/article/-50-6625-20-12-2017/o-karatelnykh-organakh-bez-lishnikh-emotsiy/ ) ни словом не обмолвились о том, насколько тяжелее приходилось «репрессированным» женщинам, чем таковым же мужикам!!! Им это типа совсем не интересно!
Поэтому я предлагаю всем немногочисленным честным журналистам на будущий «День чекиста» повсеместно задавать этим господам и прочим заслуженным чекистам провокационные вопросы типа: а как вы относитесь к мерзкой морально-бытовой обстановке, созданной вашими коллегами в ГУЛАГе, и как бы вы отреагировали на то, если в этой мерзкой морально-бытовой обстановке вашу маму или бабушку, тетю, любую родственную женщину изнасиловали на пересылке, склонили к сожительству в тюрьме или в лагере блатные или бытовики или представители администрации?!

klasson.livejournal.com

Двадцать лет в аду. Невыдуманная история женщины из ГУЛАГа

За собственную жизнь ей приходилось бороться с крысами, голодом, блатными и начальством.

В какой-то момент лагеря ГУЛАГ стали чуть ли не самым интеллигентным местом в СССР. Учёных, писателей, актёров, чиновников, верхушку армии и многих других сажали за шпионаж и измену Родине. Собственную жизнь им приходилось выцарапывать в прямом и переносном смысле. А женщины…Многие здесь оставались женщинами.

"Мечтала стать детской писательницей"

Евгения Фёдорова мечтала стать детской писательницей, поэтому в 18 лет поступила в Брюсовский литературный институт в Москве. В личной жизни тоже было всё хорошо: в 1929 году она вышла замуж и через пару лет родила двоих сыновей.

К 1932 году казалось, вот она, мечта, начала исполняться. Евгения издала несколько детских книжек, работала внештатным корреспондентом. Поддерживающий во всём муж, дети, любимое занятие — ну что ещё вроде бы нужно для счастья.

В 1934 году отправилась работать в "Артек" для сбора материала. Впрочем, там не сложилось: "Чрезмерно бдительные комсомольцы обозвали меня классово чуждой и пролезшей", — вспоминала позже сама Фёдорова. Из лагеря Евгению выгнали.

Донос друга

Коллаж © L!FE. Фото © Wikimedia Commons

Она пошла на курсы экскурсоводов — занятия проходили на Кавказе в селе Красная Поляна, где Евгения и встретила Юру — молодого, яркого, красивого. От его докладов млели все девушки курса. А он обратил внимание на Женю.

— С первого же дня мы понравились друг другу и стали проводить много времени вместе, — пишет Евгения. Даже семья отошла на второй план: "Конечно, мои дети и моя семья создавали проблемы в наших отношениях с Юрой. Хотя к тому времени я уже собиралась расстаться с моим мужем — Маком".

Её восторгу, когда оказалось, что молодых людей "случайно" вместе послали на Красную Поляну экскурсоводами, не было предела. Совместное лето, романтика и много стихов. Было ли что-то большее, Евгения корректно умалчивает. Так прошло лето. Впереди было возвращение в Москву, поиски работы. Дорогой друг уехал чуть раньше, а Евгения продолжила работу.

Незадолго до отъезда из Красной Поляны её вызвали по срочному делу — выдернули прямо с экскурсии.

Затем был обыск (переворошили несколько фотографий — да и ладно), распоряжение взять с собой только самое необходимое.

Так я и не взяла ничего, кроме пустого рюкзака, который скорее по привычке вскинула на плечо, сунув туда тоненький томик Сельвинского "Тихоокеанские стихи"

Евгения Фёдорова

В сопровождении офицера женщина отправилась в Сочинское управление НКВД. Там, как спустя годы напишет автор, ей встретился единственный человек, работающий в правоохранительных органах.

Когда Евгению привели на допрос, он дал ей шанс сбежать, оставив на столе её документы и бланки других допросов. Он рисковал своей должностью, свободой и жизнью. Ведь у арестованной были все шансы выйти с документами на свободу. Но намёк был не понят, она написала письмо руководству турбазы с просьбой передать все вещи матери. А затем… Москва, пересылка и ГУЛАГ. На допросах у следователя она узнала, что арестована по доносу... Юры.

"Вовремя"

Коллаж © L!FE. Фото © Gulag Barashevo // Виртуальный музей ГУЛАГа

В тюрьму она попала в свои 29 лет, в 1935 году. Закрыли по 58-й статье ("Контрреволюционная деятельность"). В своих воспоминаниях, "На островах ГУЛАГа", писала, что попади годом позже — не выжила бы.

— Всех, кого по таким делам арестовали в 1937-м, — расстреливали, — писали позже в предисловии к книге.

До последнего оставалась надежда, что получится доказать свою невиновность. Даже заслушав в 1936 году приговор, ждала, что вот-вот всё выяснится.

Когда я сидела в Бутырской пересылке, мне казалось, что кому-то можно будет что-то доказать, переубедить, заставить понять себя. Я получила восемь лет лагерей

Евгения Фёдорова

Война с уркаганами

Заключённых по политическим статьям отправили на Бутырскую пересыльную тюрьму. А уже оттуда — по различным лагерям. Первым пунктом, куда направили писательницу, стал лагерь в Пиндушах (Республика Карелия).

— В 1934 году сюда я возила туристов на экскурсии. Лагпункт был обнесён с трёх сторон колючей проволокой, с четвёртой синело Онежское озеро, — вспоминает она.

В камерах сидели с воровками, а порой и убийцами.

— В бараках мы жили вместе с урками, но их было меньшинство, и вели себя в общем мирно и прилично. Сначала только "раскурочивали" (грабили) новеньких. Около меня в лагере жила весёлая толстая и вечно взлохмаченная хохотунья. Она мне заявила без всякой злобы: "А часики-то всё равно уведу". На следующее утро я часов лишилась, — вспоминает Евгения.

Доказать уркам что-либо было невозможно. Причём не помогало в данном вопросе и начальство тюрьмы. На все попытки призвать к здравому смыслу ответ был один: "Не пойман — не вор".

"Они же дети"

Коллаж © L!FE. Кадр фильма "Замри-умри-воскресни!" / © Кинопоиск

Евгению направили работать копировальщицей в конструкторском бюро. Ей дали шестерых малолетних заключённых, которые проявляли хоть какое-то желание учиться.

С них взятки гладки, потому что они —малолетки. Нас сажают за невыход на работу в колонну усиленного режима — их нет. Нам урезают хлебную пайку до 200–300 граммов за невыполнение нормы. Малолетки свои 500 получают всегда

Евгения Фёдорова

Поведение "детишек" было соответствующее. Они могли устроить налёт на ларёк, расположенный на территории лагеря, или где-нибудь повыбивать окна "по приколу".

К работе ученики отнеслись с любопытством, которое, впрочем, быстро сменилось злостью.

— Сначала им нравилось держать в руках новенькие циркули, они были польщены обществом арестованных по 58-й статье. Но вскоре детишкам это надоело. Когда мухи поедали тушь, разведённую сахарной водой, они вовсе выходили из себя. Возле чертежей стоял трёхэтажный мат, а кальки рвались на мелкие кусочки. Чудом успевали спасти чертежи, — вспоминает Евгения.

"Пир" на гнилой картошке

— Для узников лагерей гнилая картошка была настоящим белым бычком. Весь год начиная с осени женщин гоняли в овощехранилище перебирать картошку. Гнилая отдавалась на кухню, хорошая ссыпалась обратно в закрома. И так изо дня в день, пока не наступала весна и картошка не заканчивалась, — отмечает писательница.

В 1937 году нагрянул этап.

С вечера нас вызывали по формулярам с вещами и отправляли в пересылку. В основном заключёнными были представители интеллигенции

Евгения Фёдорова

Всех объединяла 58-я статья и разные её пункты. Самый страшный — 58-1 — измена Родине. По ней полагалось 10 лет лагерей, которые порой заменяли расстрелом. Статья 58-6 — шпионаж, 58-8 — террор. Хотя большею частью над делами стояла цифра 19, что означало "намерение".

Фёдорову и остальных отправили в "Водораздел", лагпункт "Южный", что на Урале, в Соликамске. От баржи, на которой доставили заключённых, до самого лагеря было идти километров 18–20. При этом конвоиры не давали возможности обойти по обочине, где было более-менее сухо. Шли по дороге по колено в грязи и воде.

— Но вот наконец мы в лагере. Маленькая хатка-хибарка — единственный женский барак. На сплошных нарах здесь живут 34 человека — всё женское население лагпункта. Пропорционально растущей жаре множилось полчище клопов, выгоняя нас из барака, — вспоминает женщина.

Варили затируху на бульоне из толчёных костей. Этот порошок плавал в супе, напоминая по виду нерастворимый гравий. Я приносила ведро и раздавала варево по мискам. Ели медленно и молча. Потому что когда начинали говорить, то голод снова оживал

Евгения Фёдорова

С крысами была настоящая война. Они словно чувствовали, когда заключённые будут есть, и приходили незадолго до этого.

— Кричать: "Брысь вы, окаянные!" — было бесполезно. Чтобы прогнать их совсем, надо было потопать ногами и запустить в них чем-нибудь, — пишет Евгения.

Первые посылки

Коллаж © L!FE. Фото © Wikimedia Commons

— Осенью 1937 года пришли первые посылки. Их выдавали в хибаре возле изолятора. Начальство забирало себе всё что понравится, а остальное отдавало нам. На владельца заветного ящичка со съестным налетала свора уркаганов и отбирала всё, — такой уже не первый гулаговский урок выносили заключённые.

Вскоре 58-е стали ходить за посылкой со своей сворой, чтобы отбиваться от налётчиков. Евгении прислали апельсины, халву да сухари. Донести до барака помогли другие заключённые по той же статье и "товарки" из барака. "Подарок судьбы" было необходимо разделить со всеми.

Поезжай стучать

— Ты молодая ещё, всю жизнь себе испортишь, а мы поможем, если с нами работать не будешь, — услышала она от лагерного начальства осенью 1937 года.

Отпираться всё равно смысла не было. После "Водораздела" на худшие условия, кажется, могли послать только прямиком в ад. Но и он имелся в распоряжении начальства главного управления лагерей и мест заключения.

— В итоге я сказала "да" с твёрдым намерением бежать. Меня направили на "Пудожстрой" (Карелия) узнавать, не занимаются ли бывшие государственные вредители своим вредительством в пределах лагеря. Это была проверка, — пишет автор.

Около Онеги была гора Пудож, там обнаружили ценные и редкие породы руды. Но они не плавились в доменных печах. И вот заключённые — металлурги, электрики, химики — создали экспериментальную установку вращающихся электропечей, где плавились титан и ванадий, из которых состояла руда.

Условия здесь были, по меркам гулаговских лагерей, просто сказочные. Жили вчетвером в комнате. Была даже столовая — что-то вроде современной кают-компании на теплоходе.

Вскоре начальство вызвало на ковёр, стало выспрашивать про тех или иных людей. Евгения честно сказала, что её раскрыли: стукачей в лагере вычисляли мгновенно. Ещё пара недель безуспешных попыток и… пересылка.

Сидели за людоедство

Новым, а точнее уже очередным, местом стал "Швейпром", что недалеко от города Кемь в Карелии. Рабочий день продолжался по 12 часов. Две-три пятиминутные передышки и одна 20 минут — на обед.

Было довольно много украинок. Они сидели за людоедство во время голода в 1930-х годах

Евгения Фёдорова

Их переправляли из "Соловков". Как вспоминает писательница, все женщины шли работать молча с невыспавшимися лицами. Казалось, с невидящими глазами.

Наступило 22 июня 1941 года

Коллаж © L!FE. Кадр фильма Gulag Vorkuta / © Кинопоиск

Ещё до рассвета мы услышали взрывы. Официально никто не объявлял, но мы все знали, что началась война с Германией

Евгения Фёдорова

Мужчины бросились с заявлениями с просьбой забрать на фронт. Женщины — в надежде стать медсёстрами, санитарками — кем угодно. На фронт никого не взяли, но всем было велено собираться на этап.

— Соликамск. Мужчины все работали на лесоповале, а женских бараков было всего два. В одном — несколько лесоповальных бригад и служащие финчасти, бухгалтеры, обслуга кухни, прачечной, лазарета. Во второй жили уркаганки, которые никогда не работали, но обслуживали мужское население лагеря, — пишет автор.

Больница. Свобода

В 1943 году Евгения попала в больницу в Мошеве (Пермский край). В какой-то момент женщина переболела сепсисом. Пока разбирались с документами, уже практически вылечилась сама. Но раз бумажка есть — надо везти.

Постепенно научилась у врачей основам профессии, стали даже выпускать на ночные дежурства у туберкулёзников, иллюзий по выздоровлению которых никто не питал.

Если, случалось, приходила дополнительная пайка, хирурги старались разделить её между теми, у кого есть шансы на жизнь. Едва не дрались, доказывая, что их больной достоин

Евгения Фёдорова

Летом 1944 года — с вещами на выход. Дали денег ровно на дорогу и распределили в больницу трудармейцев в Бондюжинском районе Урала.

— Так странно идти куда-то без конвоира сзади. Впервые за девять лет. Без единого документа в кармане, но я на воле. На воле.

"Воля"

Коллаж © L!FE. Фото © Wikimedia Commons

Госпиталь, куда распределили Фёдорову, стоял на реке Тимшер. Пациентами были заключённые местного лагеря, большинство из которых приходили уже в больницу как в последнее пристанище. У многих была дистрофия.

— Трудармейцы на лесоповале медленно, но верно погибали, превраща­ясь в доходяг, не способных держать топор в руках. Дикие условия жизни в насквозь промерзающих зимой бараках, негодная одежда. Это приводило к голодному пайку в 200 граммов хлеба, неминуемой дистрофии, — вспоминает Евгения.

Из 10 бараков только один предназначался для тех, у кого были шансы выжить. Из остальных никто больше в лагерь или на работу не возвращался.

Вскоре приехала мать Евгении вместе с младшим сыном Вячеславом. Старшему к тому моменту было 16 лет, он не поехал на Урал к матери-заключённой. К тому же он готовился к поступлению в нынешний МФТИ, не сообщая о "родительском прошлом".

Уже бывшая заключённая получила паспорт без права проживания в стокилометровой зоне больших городов, но даже наличие хоть какого-то документа было в радость. Семьёй они переехали в Боровск, что близ Соликамска. И вроде всё начало налаживаться. Так прошло пять лет.

"В Сибирь. Навечно"

— Вторично арестовали меня в конце марта 1949 года, — вспоминает женщина.

По словам автора, всех, кто сидел в 1930-х по 58-й статье и выжил, собирали и отправляли в Сибирь навечно. Так Евгения оказалась в Красноярске. В самом городе и его окрестностях Фёдорова работала медсестрой.

Долгожданная реабилитация произошла лишь в 1957 году. Сыновей к тому моменту выгнали из МФТИ из-за тёмного прошлого матери. Евгения переехала с матерью в Москву, получила комнату в коммуналке на Кутузовском проспекте. Через два года стала работать над воспоминаниями.

Нам с сыновьями удалось уехать в Америку

Евгения Фёдорова

О том, как удалось сбежать из Страны Советов, автор умалчивает. Она жила в Нью-Йорке, Нью-Джерси, выпускала детские книги, много путешествовала. Скончалась в Бостоне в 1995 году.

Автор:

АШ

Алена Шаповалова

hystory.mediasole.ru

Как пытали и издевались в Соловецком концлагере: bepowerback — LiveJournal

Когда-то я рассказывал вам о Соловецком лагере особого назначения. Чтобы прочувствовать атмосферу и ужасы, творящиеся в советских концлагерях того времени, можно посмотреть «Рисунки из ГУЛАГа» Данзига Балдаева, который работал в системе НКВД-МГБ-МВД. Понятно, что Данциг получил свои ряды медалей за службу именно этому режиму, ясно, что издано все это по конкретному госзаказу в узкополитических целях. Часть из этих рисунков относились конкретно к Соловкам. Слабонервным лучше лучше пост не открывать.


Данциг Балдаев (1925 - 2005) сын "врага народа" - Сергея Петровича Балдаева, известного бурятского ученого, этнографа и писателя, имел 33 летний стаж работы в МВД: уголовным следователем в НКВД-МГБ-МВД, в уголовном розыске Санкт-Петербурга, тюремным надзирателем следственного изолятора Кресты. Данциг собрал уникальные материалы о "нравах и обычаях" лагерной жизни, тюремном фольклоре сталинских времен и автор книг о тюремных татуировках и словарей блатных воровских выражений (фени): "Татуировки заключённых", "Russian criminal tattoo", "Drawings from the Gulag" и "Словарь блатного воровского жаргона". Альбом Данцига "ГУЛаг в рисунках" (Drawings from the Gulag) издан во Франкфурте-на-Майне.











































bepowerback.livejournal.com


Смотрите также

Войти



Красота Отношения Кулинария Покупки Дом


Контакты | Реклама на сайте

 © «Мир Женщин». Информационно-познавательный онлайн-путеводитель для женщин. Все права защищены.
Карта сайта, XML.